И, обхватив ствол протянутой мне винтовки обеими руками, на всем повис всем своим весом. При этом раздалось один или два раза выстрела. Возможно, пуля пробила мне ногу - уже не помню. Вся моя боль была тогда, как оставшееся на дне бочки вино - в глиняный кувшин, была слита в чёрную дыру живота. И ни для чего другого её просто не оставалось.
Важно, что черномазый был не особенно силён в ногах - да и не ожидал такого фокуса от стоящего почти что на коленях. И потому повалился на земляной пол хижины, пребольно впечатавшись своей челюстью мне в лоб. Его оружие покатилось в сторону. С минуту мы возились на земле, выясняя кому она будет принадлежать.
Мой противник был и так не особенно силён, практически вчерашний подросток - но с дырой в брюхе размером с кулак мне особенно много и не надо. Та ткань, что я нарвал из мундира и плотно набил себе в брюхо, сместилась, тугие, насколько возможно в моём тогдашнем состоянии, узлы ослабли - и из нутра снова полилась горячая, жидкая... Священники всегда, когда говорят о душе - прижимают руку к груди. Врут. Уж больно отвратительно пахла та дрянь, что лилась из-под рёбер. Примерно так и должна была вонять моя душонка - если бы она у меня имелась.
Мелкий поганец вывернулся из-под меня - и рванулся к своей винтовке.
Ослабевшая ладонь сама упала на зазубренный осколок той самой миски. Стеклянный скол острее стального лезвия - и она вошла в его горло так же глубоко, как в мякоть моей ладони.
Выдернув мешавший мне управляться с винтовкой осколок, я мельком заметил, что из ладони не идёт кровь - вместе с головокружением и подступавшей слабостью это был дурной знак.
В узкий проём двери, я видел какие-то тени, увеличивавшиеся в росте, по мере того как они подходили ближе и ближе... Ни на секунду я не думал,что этот левантийский чертёнок тут один. Ни на мгновение я не подумал, что они меня пощадят.
Я тоже не собирался брать их в плен.
Вдавив выступающим магазином мягкий живот мертвеца, я принялся наводить огромное и казавшееся невероятно тяжёлым оружие - прямо в злое солнце, что светом ярким как у зенитного прожектора, настоящим расплавленным золотом заливаемым прямо во впадины кровоточащих, усталых и желающих только спать, спать и спать глаз, выжигало их до самого мозга.
- ДЕГУЭЙО! -крикнул я теням в яркий свет, - И всех вас на нож, мавры...
Ошеломлённые моим внезапным криком, тени остановились. Зря.
Последние слова я сказал шепотом потому что не осталось уже сил - кроме как нажать на спусковой крючок. Но я ведь всё же его нажал. И винтовка харкнула в них расплавленным свинцом. А потом, выплюнув золотую, как диск Солнца, гильзу, перезарядилась...
- ДЕГУЭЙО! - крикнул я, будто ещё командовал своим отрядом, своей армией, будто бы за мной кто-то ещё шёл - когда первая пуля нашла цель и один из черных безликих великанов упал. Первая жидкая капля выдавленная напряжением мускулов из дыры в ладони стекла с пальцев. Я выхаркнул вязкую тягучую слюну, - Пленных не брать, всех добить, всех на штык...
В самом деле, когда ты не один - легче.
Совсем не страшно
-ДЕГУЭЙО! - вторая пуля, вторая капля стекла, не успев впитаться в сухое потрескавшееся дерево ложа автовинтовки.
-ДЕГУЭЙО! - огненный плевок в истекающее кровью солнце, третья капля по серой стали квадратного магазина,- Дроби черепа, круши позвонки, бей прикладом по пальцам...
- ДЕГУЭЙО!- раз за разом, автовинтовка крестила черномазых огненной вспышкой пороха. Ещё одна капля, вторая... По-моему, я тогда заснул на пятой. Но и спящий, продолжал стрелять, даже находясь в бреду, больше похожем на сон - или во сне больше похожем на бред, пока неотъемный магазин не опустел.
Мне повезло - эти кафры не услышали звона выброшенной обоймы. Возможно, они оказались трусами, мародёрами, не ожидавшими никакого сопротивления в этой деревне. Возможно, они приняли мою стрельбу за приближение правительственных войск.
Во всяком случае, я проснулся от адского холода в пустой хижине на холодном полу - и рядом не было никого , только в открытую дверь светила синяя луна, вторая из здешних лун, что восходит после полнуночи. И во всей деревне, насколько я мог судить, было пусто.
Усевшись, принялся доставать гнилые грязные тряпки из начинавшего остывать нутра -слава богу, оно отзывалось болью, а значит, было ещё живо.
Ноги, которые я попробовал, слабо, но отзывались - но с дырой в животе нечего было и думать,чтобы даже попытаться встать. Нарвав тряпок почище, я снова набил себе брюхо - поплотнее, как чучельник в тушку выпотрошенной твари. Петлю на антабке у трофейной винтовки заменяла свитая вдвое проволока. Будь это мой солдат -я бы избил его. Но обкусанная или отломанная откуда-то, она имела острый конец, который легко протыкал кожу. А мне это сейчас было на руку. Сведя края раны вместе, я буквально, склепал их вместе, как два листа стали на судоремонтном.
Обвязав получившееся, будто кушаком, оторванным рукавом моего когда-то белоснежного мундира(Цвета хаки, как оказалось, когда глаза привыкли -к этому миру и синеватому свету меньшей, второй луны) - я сделал попытку встать, держась за входной проём побитой пулями тростниковой хижины. Надо же, они стреляли в ответ. А я тогда и не слышал...
Не получилось. Когда ноги почти что разогнулись, сила в них исчезла и я упал. Рану под рёбрами будто резануло раскаленным в огне лезвием. Но всё-таки даже упасть я смог на колени - а не на живот. Ведь так будет удобнее сделать вторую попытку.
Боль в коленях, боль в животе настолько разозлила меня, что я не стал смотреть на повязку -а ведь такое падение вполне могло выдрать проволоку,скреплявшую края раны, из кожи...
Я всё-таки встал из праха на полу! Встал сам! Наваливаясь грудью на ржавый, грязный, чудом не разорвавшийся у меня в руках ствол, держась за на винтовку вместо ноги, ставшей холодным, замёрзшим мясом.
И потому я не обязан -никому, ни Богу, ни Дьяволу!
Ни даже материнскому поту…
Ведь как ни посмотри, а родился я заново - и был тогда и своей матерью, и своей повитухой.
Вот так.
И не было ангелов, гласа господнего и вообще - сюда меня никто не звал.
Чтобы дотащить свое уже наверняка мертвое тело к тому источнику под деревьями с жидкой, пахнущей коровами грязной водой - но всё же позволившей промыть раны, - было достаточно моей воли.
Говорят, здешние Имена, - те, что важнее записанного на бумаге, - достаются не просто так. По ним можно гадать о ждущей тебя судьбе. Капелька, ещё в Такоради, много раз спрашивал меня об Имени.
Но я навязал себя этому миру, пробился в него с боем.
Он меня сюда не звал. А потому никакого Имени, у меня нет и быть не могло.
Имена имеются у всех
Иногда, их берут себя сами, когда понимают что вот так правильно зваться всю оставшуюся жизнь будет правильно.
Иногда, их получают в качестве прозвища,
Десятью тысячей способов раздаются, щедрой рукой рассыпаются этим миром, серебряные монеты из кошелька - волшебные Имена, - здешним беднякам, так ясно верящим в предзнаменования и судьбы.
А я - полковник.
И пошли к черту все, кому этого недостаточно.
Я - просто полковник. Для них всех. Даже для Капельки- Гришема.
Пусть он себе иногда и многое позволяет.
Если угодно, это и есть и моя судьба, и моё Имя.
Живот в который моя грубая штопка и толстая льняная нить вросли навеки, оставив след в виде громадного, будто бы присосавшегося к желудку червя, заныл, будто бы снова его вскрыли острым инструментом патанатома.
Чертов Капелька!
Все окна Дворца Правосудия Гонсуэльяса были открыты.