Бронебойный превращает в кашу голову старого самца, от толстого черепа которого отскакивают, только царапая кожу и раздражая его, даже винтовочные пули триста восьмого калибра ... После двухфунтового бронебойного - даже пила не нужна,чтобы достать бивни. Просто дёрнуть посильнее - и они сами выпадут из потрескавшейся верхней челюсти мастодонта. В месиве из кости, мяса и мозга их держит только успевшая подсохнуть вязкая липкая кровь.
-Блам!
Наверняка, ей такого видеть не доводилось
На Тяжёлом Континенте достать бронебойные к двухфунтовкам было легко. Их целыми кораблями отправляли на Восток, так спешно и быстро, не считая сколько осталось в Му.
Но здесь -Европа! Да и тот квебекец совершенно не походил на полковника Айка. И выбор у него был меньше - один ворованный судовой «тампер», невесть как оказавшийся внутри Советской Германии, и два сигнальных патрона к нему. Но, в отличие Айка, он не заставляет меня ждать
Никакого особенного смысла в его названии не было. Пистолет называется не «тампер». На моём, пахнущим маслом и пластиком, было проштамповано КАЛАЙБР 157. МОДЕЛ 1941 СМОКЛЕСС. Сами видите - у этого оружия нет никакого имени.
Правительственная модель -и всё. Совсем как я.
Но звук выстрела бьёт по черепу как молот по раскалённому куску железа -потому его и зовут «тампер».
Осветительные я взял просто для того, чтобы в пистолет можно было хоть что-то зарядить . И чтобы тот матрос не думал обо мне плохого. Ну идиот, ну хочет бахнуть погромче, повеселить дам...
Хотя, сигнальный снаряд - это плевок белого фосфора в томпаковой оболочке. Такой способен проломить борт броневика,если в упор.
Собственно, я даже не знал, что мне с ним делать - но проходить мимо тоже не стал.
Гришем ввалился в номер без стука. Вот уж не подумал бы, что забыл запереть дверь. Впрочем, американский самогон всегда больно бил пор моей памяти....
Увидев разорванную ткань, нагую по пояс американку, меня, забравшегося в обуви на кровать и давящего каблуком нежную кожу девичьих бёдер свалившуюся ночную рубаху и - готовый к бою сигнальный пистолет в моей руке,воткнутый- как эрегированный член, как кол в сердце упырихе, - меж её огромных… Он, не стал терять драгоценные мгновения.
Я думал, что успею нажать на спусковую скобу - пока его взгляд, хоть на мгновение, задержится на её кобыльих достинствах…
Мне, в самом деле, было интересно - уцелеют ли её огромные груди, если я разнесу её сердце выстрелом в упор?
Золотокудрая головка, даже сейчас не прекращавшая жевать резинку, уж точно должна была бы остаться целой. Я бы оставил её муску себе.
Старый индеец учил меня как спускать воду из тканей, вынимать раздробленные кости и сушить голову, не давая убежать плененной муску.
Очень даже хорошо, когда убивают из такого сильного ценциак как “тампер”. Душу, не понявшую,что она уже мертва легче обдурить…
Но ничто мужское не дрогнуло в Гришеме. Даже мышцы глаз не дрогнули, чтобы хоть краем глаза приласкать эти конусы снарядов из мяса и жира с красными чувствительными наконечниками взрывателей - на которых нет и никогда не было предохранительных колпачков.
Не тратя попусту слов на пьяного, он, одним звериным шагом, покрыл расстояние от двери до постели и просто ударил что есть силы. Пальцы разжались, «Тампер» выпал из руки, покатился по шелковому одеялу и со стуком упал на пол.
- Господин полковник, -заявил он сходу, повиснув надо мной, едва пришедшим в себе от падения, - Извольте выбросить бабу из номера! Сами!
Опять немецкая проститутка? - спросил он, не смущаясь присутствием всё ещё искавшей свои вещи девицы.
-Ну что ты! - я слабо шлёпнув подвернувшиеся обильные кобыльи достинства, вываливающиеся из украшенной путаницей кружев котомки из белого шёлка, - Смотри какая океанская корма! У немок нет такой роскоши. Они сухие и тощие, как лядащие клячи.
Дурак! -бросила мне она, чисто автоматически. Как всегда отвечала на любое замечание по поводу своей задницы.
- Что ты от меня хочешь, Капелька? - спросил я, когда она ушла, оставив на память свое разорванное нижнее бельё. И впервые понял,что мой верный пёс смотрит на меня с презрением.
- Сейчас, - в тон мне ответил мой адъютант,- Ничего.
Или... Он уже не мой Гришем? Вынужденная неделя безделья, бесполезная работа мозга на холостом ходу, перемалывания одних и тех же решений в ожидании решения расплавила меня. Я размяк. Да что же это такое со мной?
В Гонсуэльясе я бы давно пристрелил кого угодно...
-Напрасно я тебе показал эту штуку, тогда, в Такоради, -сухо сказал он, вне всякой связи с предыдущим вопросом.
Гришем снова выбил у меня из пальцев артиллерийский пистолет, основательно избил меня и, схватив меня за шкирку, потащил в ванную. Я безропотно, как влажная глина, принимал удары, считал босыми ногами пороги и струи ледяного душа, пропитывавшие мою такую замечательную шёлковую рубаху -изорванную и измятую Гришемом. А мозг продолжал работать автоматически. Словно бы в нём, как в бредящей радиостанции, под ударами Капельки, какие-то контакты вставали на место....
Они легко, даже слишком легко туда вошли. Пятеро мальчишек, пятеро «косточек». Большой Баррас, Гонсалес Пуля, Нож Иванес и самый младший, Хорхе, которого никогда не звали по имени,а только - Малыш вошли в заброшенный особняк вслед за своим вожаком Мануэлем.
Это место когда-то принадлежало не то какому-то комендадору, арестованному за своё богатство президентом, не то старому испанскому роду, пришедшему в Мехико чуть ли не с самим Кортесом. Некоторые утверждали, что огромным особняком когда-то владел старый генерал, воевавший не то с испанцами,не то с американцами. Когда-то он был известен, но, выйдя в отставку обеднел и был всеми забыт.
Хозяина дома оставили слуги, которым ему нечем было платить и внуки, которым он более ничем не мог быть полезен и даже наоборот - о родстве с ним следовало как можно скорее забыть, ведь оно могло повредить карьере и полезным знакомствам. И потому старый генерал умирал в одиночестве, на грязных простынях, в неубранном доме. И хоронить его никто не пришёл...
Много слухов ходило об этом доме, окружённым некогда роскошным садом, полным позеленевших мраморных скамеек и высохших прудов, а сейчас заросшим и похожим скорее на лес, чем которым он был раньше. Много, очень много.
Но что наверняка знал о нём Платеро - «Серебристый», -алькальд всех «бычьих косточек», шаек малолетних оборванцев со скотобоен, орудовавших по всему городу - так это то, что слишком долго «косточки» обходили своим вниманием заброшенное здание на краю города. Тем более, что никто не охранял, никто не претендовал на оставшиеся там вещи...
Со стен, охранявших особняк и сад сыпалась древняя высохшая извёстка и из кладки можно было даже рукой вынуть любой кирпич - но перелезать через них или искать пролом в ограде им не потребовалось. Покрытые рыжей пылью петли, изъеденные океанской солью и дождевой водой и временем, не выдержали веса когда-то чёрного, а теперь рыжего -но всё ещё неподъемного, морской якорь, чугунного литья ворот. Нижняя сломалась, оставив в сколотом кирпиче штырь, а верхняя просто выехала
Упавшая левая створка ворот лежала в пыли. В особняк можно было войти с парадного входа, шлёпая босыми пятками по расползавшейся брусчатке и дурачась.
- Не стоит отставать генерал дон Хорхе! - легкий подзатыльник смущённому вниманием Малышу Хорхе, который умудрился наступить на какую-то сухую ветку, расползшиеся по всему присел на треснувший мраморный бордюр, чтобы вытащить из грязной ступни занозу, - Нас ждут на приёме!