Подставив широкий стакан, уже почти пустой, на дне которого осталось лишь немного воды и подтаявшие кубики льда на стол, она протянула руку. Даллесон удивлённо посмотрел на неё, но позволил взять.
Там был всего лишь адрес на немецком. Из всех слов она поняла только "Бремен". И номер рейса.
Мэри вздохнула и вернула клочок бумаги.
Тебя надо собрать, - решительно сказала она, - Ты сам у меня все забудешь…
Она хотела что-то ещё сказать, оттолкнуть мужа с дороги, чтоб не мешал встать, но Даллесон взял её за покрытую венами сухую руку так,словно это была тончайшая резная диадема из хрупкой слоновой кости. Рука была холодной и он долго тер её меж ладоней, согревая.
Сейчас, когда Мэри сидела, у неё не было её всегдашнего преимущества над низкорослым Даллесоном и она покорно принимала его заботу.
Бережно положив руку, он долго смотрел ей в глаза и вдруг - поцеловал Мэри. Это произошло так внезапно и совсем не вписывалось в картину её мира. Муж, вот так вот запросто, её целующий, в сухие, как пыль, как глина в жару, губы…
Этого не было никогда или было так давно, что Мэри об этом не помнила. Даже не подозревала, что такое возможно.
Веки вздрогнули сами по себе, поднимая каплю расплавленного стекла её кукольных глаз - синюю, белую, радужную, до того прозрачную, что солнечный луч пролетал её почти не преломляясь.
Я вернусь, - пообещал муж своей жене.
Вторым был Дамьен Дюпре.
За ним полковник ездил отдельно. Сам. Один.
Надо думать, это было разумно - не только потому что бывший капитан береговой батареи из Орана был и оставался вишистом. В том смысле, что он не признавал никого. Ни англичан, ни янки - и ни де Голля и новой Франции. В этом он находил оправдание любым своим поступкам. Гришем уже не раз пытавшийся переубедить Тампеста, роняя многообещающие замечания на тему того,что им стоило бы поискать кого-то, кроме “этой собаки”. Надо думать, даже присутствие полковника не остановило бы его и он бы что-нибудь да сломал “нацистской сволочи”.
Но Дюпре, вовремя бежавший из английского госпиталя и просидевший весь остаток войны в Палестине, подальше от стрельбы и “Свободной Франции”, а ныне, по счастливому совпадению случайностей, каким-то чёртом застрявший в Гамбурге - знал как управляться с чудищами подобного калибра, которые не изрыгали хвост пороховых газов из расположенных позади сопел и потому считались во всех военных академиях Диска устаревшими из-за своей огромной массы. И именно Дюпре, метаясь внутри пятиугольной открытой всем ветрам башенки мыса Ла Кастель, наводил эти самые орудия - в полутораметровые фонтаны бурунов, омывающие от соли борта английских крейсеров.
Конечно, не надо думать, что Дюпре, если не признавал голлистов и ненавидел англичан, то относился хоть с каким-нибудь почтением к старому маршалу, заключенному в казематах Иль-Д`Йе. Он сам себе был Пятая Республика и делал, что хотел. Он ни с кем не заключал перемирия.
На Иль-Д`Йе его бы ждал суд, а то и расстрел. И Дюпре снова побежал - от марионеточной, английской Франции, - так он её называл.
Каким образом его сумбурные политические воззрения пригнали его на службу к полковнику Реджинальду Тампесту- насквозь англичанину и воюющему на англичан?
Оказаться на Тяжёлом Континенте человеку умеющему стрелять, после войны было не просто, а очень даже просто.
Что его свело именно с Тампестом? Случай и не больше. Он мог бы оказаться в рабстве - в подписав кабальный контракт охранника одного из бесчисленных рудных составов, с грохотом несущихся через пустынную зону по бесконечной лееве железных дорог . Его могла бы завербовать любая из десятков стран или компаний.
Но Тампест был первым.
Полковник платил - и давал оружие, чтобы продолжать воевать за свою Республику.
К нему было можно - бежать даже в мокрых и драных носках.
А орудия с которыми он управлялся, снятые с древнего линкора “Верньо”, были как раз нужного сейчас Тампесту калибра. И если Дюпре,как он говорил, в самом деле разнёс машинное “Камберленду”, то для своей роли командира артиллерийского поезда, он бы подошёл даже лучше Даллесона.
Поэтому полковник, которому это всё надоело, только и сказал, чтоб Гришем выметался вон и, к послезавтрашнему дню нашел контору в Бремене.
И чтоб, когда он закончит - позвонил на его старую берлинскую квартиру.
И Гришем, поморщившившись будто проглотив горькую пилюлю хинина, пожал плечами и сказал: "Сделаем".
А что ему ещё оставалось?
Проблемы с французом было ровно две.
Вторая -это характер Дюпре. Смуглокожий гигант, похожий дерево, вокруг сучьев которого оплёлились тугие лозы бугристых мышц, крепко стоящий на вскормившей его южной каркассоноской земле и никогда не теряющий в бою равновесия и сил, пока хоть одним пальцем касается земляного пола или деревянного настила - буквальное воплощение мощных, частых, хлещущих как проливной дождь ударов знаменитой “марсельской игры”, славился таким же взрывным как и у Гришема характером, неуемной тягой к любым удовольствиям. Женщинам, смертельному для наемника алкоголю. Даллесон… Да и Гришем тоже - все они клялись, будто видели его жующим листья “дым-травы”.
Деньги у него надолго не задерживались. И так же легко им добывались -с его-то загорелыми пальцами-сучьями, которые в неимоверном напряжении, могли удерживать на весу, на полусогнутых руках, семидюймовый снаряд.
И он нигде не задерживался - по этим же причинам.
А вот первая … Первая проистекала из второй самым логичным образом . Сейчас он сидел где-то в Германии, обутый в самые настоящие кандалы, дававшие сделать ровно половину шага - за убийство.
Тампест именно поэтому и узнал том, что Дюпре в Германии - из охочих до скандалов газет.
“ПОДПОЛЬНЫЕ ГЛАДИАТОРСКИЕ БОИ! УБИЙСТВО АМЕРИКАНСКОГО СОЛДАТА!
“16-го сентября, поздно ночью, в полицейский комиссариат на улице Жаворонков, был доставлен отбивающийся и рычащий полуголый матрос огромного роста. С ТАТУИРОВКОЙ РАСПУСТИВШЕЙСЯ РОЗЫ НА ЛЕВОЙ ВЕРХНЕЙ ЧЕТВЕРТИ ГРУДИ.
Чтобы доставить его в полицию, его друзьям,а затем и патрульным, пришлось применить, может быть, даже несоразмерное никаким целям насилие.
Он отказывался отвечать на заданные ему вопросы на немецком и английском, а также, во время ареста, ругался только по-французски. Но, располагая его, матросской книжкой и показаниями его приятелей, полиции удалось с узнать, что его зовут Жан Дювальяк, матрос первого класса с “Киншасы”, большого торгового судна,, принадлежащего конголезской морской компании и недавно пришедшего из Матади.
С их слов, будучи в сильном подпитии, он и “один большой черномазый”( сержант 1-го класса Роберт Д. Дэвидсон), повздорили. Их вовремя остановили, но Дювальяк, видимо, затаил злобу. Дождавшись своего противника на улице, пошёл за ним и, выбрав момент, когда рядом никого не будет, ударил в спину Дэвидсона большим складным ножом, который есть у всякого моряка - для резки линей и тросов.
Заподозрившие что-то не то собутыльники Дэвидсона поспешили к нему, но нашли Дювальяка уже затаскивающим тело негра во двор разбитой при бомбёжке кирхи.
Правда, даже при беглом при осмотре тела, оставленном на месте преступления полицейским сержантом, помимо раны в животе, обычной для таких дел, у пострадавшего, помимо рассеченного лба и разбитых в кровь губ, обнаружилась ещё обширная травма головы - височная кость была, буквально, вмята внутрь черепной коробки… “