Стоило Глебу вспомнить о брате, как его сотовый снова ожил. На этот раз пришло оповещение о пришедшем сообщении.
- Господи, когда же она оставит меня в покое? – пожаловался потолку парень, но на всякий случай глянул на экран.
Аня: «Перестань валять дурака. Давай поговорим, как взрослые люди!»
«То же мне, взрослая нашлась, - фыркнул про себя Глеб. – Не хочу я с тобой говорить. Не могу…»
Вчера он не выдержал, уехав к Дашке. И хотя парень твердил, что их отношениям пора перейти на новую стадию, что он любит Злотову и делает это исключительно ради них двоих, но его сборы на рассвете больше напоминали побег. Глеб бежал как последний трус, не в силах посмотреть своей соседке в глаза. Все стало таким сложным, таким запутанным! После скандала, устроенного Верди на глазах у его друзей, Глеб долго не мог прейти в себя. Он чувствовал себя несправедливо оболганным, униженным. В голове долго крутились слова Кати: «Это ты виноват! Ты знал и все специально подстроил!»
- Какая ересь! – отвечал на эти обвинения Глеб. – Если бы знал, я бы ни за что не стал помогать Ане с этими поисками.
И если мелкая считает так же, как и ее подруга, им не о чем разговаривать.
Но потом пришло какое-то иррациональное чувство вины. Будто он что-то намеренно сделал неправильно. Но что? Он желал лишь раскрыть глаза Ане, чтобы она перестала всю жизнь бродить по воздушным замкам собственных иллюзий. Чтобы она выросла, сбросила узкий скафандр грез, чтобы…
«Она стала моей Анной», - понял Глеб.
Как там говорится, нельзя сделать яичницу, не разбив яиц? Ему было жалко Аню, и рыжий очень хотел помочь ей. Ну, правда, эти слезы, проливаемые над старым дневником, ее одержимость совершенно незнакомым парнем – все это больше смахивало на какой-то нелепый спектакль. И Аня сама напоминала актрису, прячущуюся за маской двенадцатилетней девочки.
И только в прорезях, под определенным углом иногда показывалась настоящая Аня. Умная, дерзкая, смешливая… нормальная.
- Черт! – ругнулся рыжий, поднимая утюг над дымящейся тканью. – Зараза!
Пока он парил в далях рассуждений, от его любимой футболки осталась только спина и рукава. Спереди же теперь зияла дырка с обугленными краями.
Выдернув вилку из розетки, Глеб присел на диван. Нет, так дело не пойдет. Он был просто не в состоянии сейчас здраво соображать. Дашка такого точно не простит, если Глеб спалит ей квартиру.
Поэтому парень дождался, пока утюг остынет, поставил прибор с гладильной доской на место и вышел на улицу. Ему нужен свежий воздух, нужно небо над головой без единого облачка.
Глеб шел вдоль улицы, не зная, когда остановиться. Шаг за шагом, все дальше от дома Дашки. Мимо бесконечных ларьков с газетами и сувенирами, мимо магазинов и тихих дворов. Словно пока он идет, Земля продолжает крутиться, и стоит рыжему остановится, как остановится все.
Вперед, туда, к недостижимой линии горизонта и дальше. Пока старые кеды не сотрутся, а Глеб не упадет от истощения.
Уже который раз он совершал бесцельные и бесполезные действия, тратил драгоценное время на прогулку. Он – Глеб Булкин, чье существование было подчинено одному закону: ничего нельзя делать просто так. Нельзя тратить деньги на ерунду, и коли тебе чего-то хочется, сначала подумай, а стоит ли сиюминутное удовольствие вложенных ресурсов?
Потому что у него был брат, о котором рыжий заботился. И старенькая бабушка, которой он был всем обязан. Глеб ведь не соврал, когда говорил о ней Дашке. Поэтому ему пришлось забить на свои планы, бросить институт за год до окончания. Браться сначала за любую подработку, пока один из бывших однокурсников не предложил ему место в мастерской по ремонту техники. Глеб никому не рассказывал, как работал в кафе уборщиком. Зарплата в пять тысяч была такая крохотная, что приходилось забирать из кафе остатки готовых блюд.
«Ты не стесняйся, - говорил ему повар. – У них одна дорога – в мусорку. Разогревать второй раз их уже нельзя. А посетители порой даже не прикасаются к еде. Ковырнут вилкой, и все. Чего добру пропадать?»
А еще не пропадали просроченные на день-два консервы, потерявшие свой вид овощи, которые нельзя было даже в солянку запихнуть. И пивные бутылки: рубль – из темного стекла, тридцать копеек стоила зеленая, если их сдать.