- Это не маловажно, - тепло улыбнулась Соня. – Надеюсь, у вас все сложится лучше, чем у нас с Гришкой. Но… есть что-то еще, не так ли?
- Почему ты так решила? – Чай оказался восхитительным, так что рыжий немного расслабился и не стал сразу отнекиваться. – Неужели ты на досуге смотришь в хрустальный шар или раскладываешь карты? Это что-то новенькое, Соня.
- Вы с братом очень похожи.
- Знаю. Но он-то тут при чем?
- Гриша никогда не был скуп на проявления чувств. Но он никогда не произносил что-то просто так. И все признания твоего брата были стопроцентными, понимаешь, о чем я?
- Да.
- Так вот ты не сказал, что любишь Дашу. Ты сказал: «Она мне нравится». Глеб, я, конечно, не психолог. Но тебе не кажется, что о любимой женщине говорят по-другому? Она знает о Грише?
- Я рассказал ей недавно, - с неохотой признался рыжий.
- И?
- Она посочувствовала. Сказала, что понимает. И если мне что-то нужно, я всегда могу к ней обратиться. Да все нормально, Сонь! Мы же только узнаем друг друга, притираемся. Поверь, Дашка – отличная девчонка. Мы с ней съехались, ни разу не поругались. Уверен, со временем наши отношения только станут ближе, а чувства окрепнут.
- Хорошо, если так. Но ты приехал не по этому. Что ты хочешь знать о Никольском?
«А еще она стала мудрее», - отметил Глеб. Вечная болтушка Сонечка превратилась за полтора года во взрослую, разумную женщину, знающую, когда лучше помолчать.
- Все, что тебе известно. Ты говорила, у Никольского есть жена и ребенок?
- Да. Его жену я видела один раз. Приятная дама. Но сам понимаешь, мы говорили о выплатах, страховках… одно могу сказать: она любила Олега. Не плакала, не убивалась по нему. Но глаза, у нее были совершенно пустые глаза. Такие бывают у мертвых. Эта женщина умерла вместе с мужем. Было страшно на нее смотреть, как на робота.
- А родители Никольского?
- Всем занималась вдова, - пожала плечами Соня. – У меня сохранился ее адрес и телефон. Но сам понимаешь, она могла давно переехать. Так что особенно не обольщайся. Я сейчас тебе все запишу.
Соня ушла в соседнюю комнату, а когда вернулась с листком из блокнота, раздался звонок.
- Извини, это у меня! – Глеб вытащил сотовый и сразу принял вызов: - Да. Да, Валентин Николаевич. Конечно, я сейчас подъеду. Что-то с Гришей? Хорошо, уже выхожу.
- Что случилось? – испуганно спросила Соня.
- Не знаю, - мрачно отозвался парень. – Врач ничего не сказал. Просто просил явиться в больницу.
- Я могу с тобой поехать?
У обоих в голове вертелась одна и та же мысль: «Это конец. Гриша умер», - и оба тщательно ее отгоняли. Поэтому Глеб отказался от сопровождения, а Соня послушно проводила его до двери и вернулась мыть посуду.
Когда рыжий буквально ворвался в кабинет нейрохирурга, где его ждал неприятный сюрприз. Рядом с Валентином Николаевичем на белом диване сидела его мать.
- Глеб, - улыбнулась Алина Викторовна. – Сынок, как я рада тебя видеть!
- Что здесь происходит? Почему ты приехала?
- Я давно собиралась. У Стаса выдался небольшой отпуск, и он привез меня в Воронеж. Не беспокойся, на сей раз мы поселились в гостинице, - не без сарказма добавила женщина.
- Почему вы мне ничего не сказали? – набросился Глеб на врача.
- Это я попросила. Иначе бы ты не приехал. А я не могу решать подобные вопросы без твоего участия.
- Какие вопросы?
- Глеб Анатольевич, присаживайтесь, - указал врач на стул рядом с диваном. – Мне пришлось позвонить вашей матери. Во-первых, она имеет право знать о текущем положении дел. Кроме того, раз вы не пожелали меня слушать, я счел правильным обратиться к Алине Викторовне. Кому как ни матери быть ответственной за своего ребенка?
Глеб опустился на сидение. Он мчался сюда на предельной для себя скорости. Даже чуть не снес какую-то медсестричку. Та лишь ойкнула и отпрыгнула подальше. И теперь ему надо было отдышаться, да и собраться с мыслями не помешало бы.
- Сынок, мы говорили с Валентином Николаевичем о том, что будет после смерти Гриши, - голос матери дал петуха на слове «смерть». Только сейчас Глеб заметил, как дрожат ее руки, сложенные на коленях. Голубые глаза (точно такие же, как у брата) покраснели от недавно пролитых слез, и в них читалась беспомощность.