Только вот на чьи деньги они обедали и ужинали? Покупали учебники и одежду? Знаете, какая заработная плата у Глеба? Пятнадцать тысяч. Плюс он сдает квартиру – еще семь тысяч в месяц. У моей матери пенсия около пяти. Она не может помогать ему ничем. А теперь представьте, что на лекарства Грише уходит почти половина дохода Глеба. И если бы не мои шесть-девять тысяч…
Скажете: любовь так не меряют? Дело не в деньгах. Я много раз уговаривала Глеба перебраться ко мне. Уже, когда он вырос. У него были все шансы поступить в МГУ или еще какой-нибудь Московский вуз. Но он неизменно отвечал мне: «Мне такое не нужно. Я хочу жить здесь». В конце концов, моя жизнь тоже не стоит на месте. Все мои друзья в столице, я нашла там замечательного мужчину. Там меня любят и ждут, а в Воронеж я каждый раз приезжаю как на суд. Я плохая мать… да, плохая, - наконец, не выдержала Алина Викторовна и тихо заплакала. – Я каждый день молюсь за моих мальчиков… каждый день о них думаю. Мне так хотелось, чтобы Глеб жил со мной. Чтобы они оба… Простите, Анна. - И, будто очнувшись от тяжелого сна, гостья вдруг заторопилась: – Который час, скажите, пожалуйста.
- Пять минут четвертого.
- Мне пора. Артем, наверное, уже пришел. Еще раз простите, что вот так вторглась к вам со своими глупыми проблемами. Просто мне и рассказать о них некому.
- Я вас провожу, - не нашла ничего умнее сказать Аня.
- Спасибо, - снова приняла вид уравновешенной столичной дамы гостья. – И прошу вас, не говорите о нашем разговоре Глебу.
С чем и покинула квартиру.
[i] Так называют студентов-зоологов, занимающихся насекомыми, червями и прочими тварями, не имеющими позвоночника. Позвонки, соответственно, - это зоологи, занимающиеся рыбами, птицами, пресмыкающимися или зверями.
Глава 4. Степень близости
Я рисовала твой портрет. А ты сказал, что не похоже.
В твоих зрачках небесный свет таким лукавым быть не может.
Не тот излом густых бровей. Так голову не наклоняешь.
И расточая, как елей улыбку, горечь в ней не прячешь.
Иронию в прищур вложив, рисунок напрочь исказила.
На нем ты сделался раним, хоть выглядит все это мило.
«Но нет, я не такой совсем», - и линии опять стираешь,
В который раз сражаясь с тем, что сам в себе не принимаешь.
Пытаюсь руку направлять, кладу несмелую штриховку.
Но высекаются опять глаза медовые ребенка,
И там, в тени, в их уголках, и озорство, и возрожденье.
Ресниц поймать пытаюсь взмах, бумагу тру с остервененьем.
Я рисовала твой портрет. Ну, извини, уж как умею.
Но мой в тебе здесь четкий след. Мое предвзятое здесь мненье.
На нем ты мягок так и чист, так добр, нежен и воздушен.
И теплым стал под пальцем лист. Рисую не лицо, а душу.
24 октября 2003, пятница
Девочка не любила ходить по темноте, которая наступала с каждым днем все быстрее. Снега как такого не было, вместе него на дорогах лежала раскисшая грязь вместе с замерзшей водой. Мрачная, неприветливая картина конца октября. Оставшаяся листва на деревьях в свете фонарей кажется темно-коричневой, словно дерево макнули в расплавленную карамель. Холод пробирается под штанины, в рукава, покусывает нос и щеки. Пока не сильно, словно примериваясь к будущей жертве. Через месяц-полтора он начнет вгрызаться уже по-другому, оставляя на коже ярко-белые или чернильно-фиолетовые метки.
Аня спрятала руки в карманы и начала нетерпеливо притоптывать на месте. От больницы до остановки расстояние всего ничего, но мать настояла сделать крюк, чтобы купить ребенку пакетик сока и булочку. Они полдня провели, ожидая сначала прихода врача, а потом - своей очереди. Врач, крашенная блондинка лет сорока, долго смотрела девочку сначала на одном аппарате УЗИ, потом на другом. Что-то записывала на бумажку и все выспрашивала, выспрашивала, выспрашивала.
Яркий осенний день сменился унылым вечером. Чувство времени изменило Ане. Часы упрямо показывали половину седьмого, тогда как по ее ощущениям было не меньше девяти.