- Серьезно? – Рыжему было совершенно неинтересно. Вопрос сорвался с его губ, как кашель – автоматически.
- Да. Твоя мать отвратительно водит, - улыбнулся Станислав Сергеевич.
- Ну-ну, - пробормотал парень.
- Слушай, мы уезжаем завтра вечером и нам где-то надо переночевать, - явно поняв, что Глеб не собирается развивать тему, продолжил мужчина.
- А я здесь причем? Снимите номер в отеле.
- Твоя мать рассчитывает, что ты нас приютишь у себя.
- Где это – у себя? Гришкина квартира сдается. Я сам у друга живу, - возмутился парень. Потом вспомнил слова бабушки и осекся. Черт с ней, с матерью, но ради Тамары Федоровны рыжий был готов на все, что угодно. Не надо ее волновать. – Он, правда, уехал на неделю...
- Всего одна ночь, - подтолкнул парня Станислав.
- Глеб. - Из палаты вышла мать. Понять, о чем она думает, было невозможно. Лицо Алины было бледным, как простыня, но глаза оставались совершенно сухими. – Поехали отсюда. Это… ужасно.
Глеб усмехнулся. Он хотел спросить, а на что его маменька рассчитывала? Но, поймав обеспокоенный взгляд Станислава Сергеевича, только вздохнул:
- Поехали.
Весь день Алина Викторовна смотрела на сына с едва скрытой паникой. Ей хотелось поделиться с ним, рассказать о посещении Гриши. Но вместо зеркала женщину ждала холодная стена. Всю дорогу до вокзала, где Станислав с Алиной оставили чемоданы, рыжий общался только с мужчиной. На мать парень едва обращал внимание, даже откровенно сторонился. В каждом движении Глеба крылся протест, намек: «Ты никто для меня. Я не хочу тебя знать». И женщина приходила от этого в еще большее отчаяние.
Поэтому, стоило им пересечь порог квартиры, Алина тут же бросилась переодеваться, а потом утащила возлюбленного гулять. Погода, к счастью, располагала к прогулкам.
«Хочу показать Стасу свои любимые места в городе», - так она сказала Глебу. И ничего. Никакого отклика.
Алина успокаивала себя тем, что приехала ради старшего из сыновей, а младший… ему же самому потом хуже будет! Когда ее не станет, он вспомнит о своей матери, захочет с ней помириться, но будет уже поздно. Она и предположить не могла, что спустя несколько часов те же рассуждения будут прокручиваться в кудрявой голове Глеба.
Ночь накатила на город внезапно, как цунами, смывая последние краски с улиц. Где-то далеко на западе, у самой линии горизонта еще проглядывала зелень, но с каждой минутой становилось все темнее. Глаза уже не различали оттенков, и только память дарила ощущение разноцветности мира.
Глеб не мог спать. Словно за дверью комнаты мрак становился еще гуще, превращаясь в липкую смолу. Вот-вот он просочится внутрь, зальет его, окутает, не давая дышать. Парень прислушивался к разговору за стеной и не мог понять ни слова. Собственная беспомощность оглушала. Рыжий не думал о будущем. Он просто не видел его. Сплошное серое пятно вместо ярких планов и надежд. Парень внутренне ослеп и теперь тыкался, как новорожденный котенок, то в один тупик, то в другой. Никакой уверенности, ни в чем. Он не хотел ругаться с матерью, и разговор в больнице теперь жег внутренности раскаленной кочергой.
Да, он будет жалеть. И будет ему еще горше, чем сейчас. Но что, что он может сказать матери? Никакие извинения тут не подействуют. Все равно, что сквозную рану пытаться вылечить с помощью йода. У них слишком много накипело. У обоих. И теперь стоит открыть рот, прежде всего из него полезут змеями обвинения. Подойти, обнять, соврать: «Мамочка, прости. Я люблю тебя!» Как в мультиках студии «Дисней», где все заканчивается пиром на весь мир? Не выйдет. Возможно, она улыбнется, ответит, мол, ничего страшного. Выдаст какую-нибудь несусветную глупость вроде: «Мне не за что тебя прощать!» А дальше что? Слова будут источать мед, а на языке по-прежнему будет чувствоваться полынь.
Нет, они оба сейчас не готовы к разговору. И, возможно, никогда не будут. Но если выбирать между притворством и молчанием, Глеб выбирал второе. Ему стало душно и муторно, как бывает перед рассветом в июле. Аж спина вспотела. Рыжий больше не мог оставаться в квартире. Поэтому он тихо встал, оделся и выскользнул на площадку.
Город встретил его ветром и мелким дождиком, не грозившим перерасти в нечто большее. Глеб не знал, куда идти. Но чем больше увеличивалось расстояние между ним и матерью, тем легче было дышать.