Ощупала ногой копаную грядку. Стрельнув испуганно по сторонам, прошептала умоляюще:
— Отец возле конюшни. Да и соседи…
Пропуская, Захарка с перехваченным дыханием проводил пышную зеленую юбку жены.
Поблизу хрустнула ветка. Из-за плетня выткнулась голова в синем платке. Насупил белесые брови — права Глаша, много кругом любопытных глаз. Пошел в глубь сада, стараясь ступать в едва приметный след, оставленный остроносыми гусарами.
Постоял возле топчана под старой яблоней. Вглядывался в голые смуглые, как ребячьи руки, яблоневые ветки; приметил темневшую щель в коре толстого отвода. Еще не зная причины, ощутил неясную смуту на душе; прикуривал от спички, а смута разрасталась. Нюрка!.. На этой яблоне сестра хотела повеситься. Борис Думенко снял с шеи налыгач…
Воспоминание растрогало, вызвало, к покойнице запоздалую жалость. Притупились обида, ненависть и к Борису. То давнее казалось не таким уж страшным. Могла же девка полюбить отчаянного и драчливого парня в хуторе? Сам-то он взял Глафиру не из казачьего рода — новочеркасская мещанка. Живут. Свет клином не сошелся. Погорячился тогда отец; сам он кипел, как кон-дер в полевом казане. Словом, вытолкнули сестру со двора, оттого и сгинула без времени. А с Борисом, гляди, жила бы до сей поры. По слухам, воевал он с германом и турком крепко; вахмистр, два Георгия. Скомкал Захарка неприкуренную папиросу, швырнул под топчан.
У колодца тоже поруха: осел деревянный сруб, почернел. Как из погреба несет. Взялся за выскольженную жердину — муторно заскрипел журавель. На скрип отозвался птичий голос.
На макушке груши — скворец. Раскоряченно вцепился в тонкий сучок, покачиваясь, уравновешивал распушенным хвостом. «Скворцы уж явились…» Затосковавшими глазами окидывал желтый забурьяненный выгон, бугры, едва проглядывавшие сквозь голубую наволочь утренника-туманца. Запах талой земли вызвал в нем явственное желание походить за букарем, поглядеть, как с сияющего лемеха стекает, выворачиваясь наизнанку, черная лента пахучей земли; захотелось зачерпнуть полную пригоршню и ткнуться в нее лицом. Так, бывало, делали на первой борозде дед, отец. Причуду ту переняли и старшие братья, Гараська с Игнатом. Тогда он, Захарка, посмеивался над ними, а теперь сам припал бы к борозде.
Свежий ветерок проник под мундир. Передергивая плечами, застегнулся на все пуговицы. С ознобом пропали и растеребившие душу воспоминания…
Нет, не выйдешь и этой весной на пахоть распояской, не подержишься за чапиги, не поставишь в угол винтовку, не повесишь шашку на настенный ковер в горнице. И опять — Борис Думенко. Кому же поднять хуторскую гольтепу?! Смалу он у нее в вожаках. За ним пойдут сломя голову.
Захарка взмахнул фуражкой. Скворец скрылся в вишняке, блеснув на солнце зелено-горячей грудкой. Внезапно сошло умиротворение — изломались белесые брови, совсем пропали тонкие губы. Взглянув на часы, он заспешил к куреню.
Военная стежка сотника Филатова, вильнув, на время пропала. Так уходит из-под ног тропка в степи: бредешь по ней, пробитой скотиной или зверем, насвистываешь, хвать — ты по колено в бурьяне. Задираешь подбородок, прешь напрямки; неожиданно попадается — та, иная ли?
С неделю назад в станице Константиновской Захарку вызвали к полковнику Севастьянову. Раздеваясь, с недоумением осматривал он прихожку в богатом каменном доме, неподалеку от собора. Кто такой полковник этот? Одутловатое, с отвисшими сизыми щеками лицо его ничем не приметно. Выделялись очки в тяжелой роговой оправе черепашьего цвета, надежно прикрывавшие толстыми стеклами глаза.
Пододвинув начатую коробку асмоловских папирос, Севастьянов заговорил не мужским, странно скрипучим голосом:
— Пригласил вас, сотник, по какому делу… Вы закуривайте. В хуторе Казачьем, на Хомутце, на родине вашей, проживает некий Думенко… Иногородний. Что о нем имеете сказать?
Захарка знобко повел шеей.
— Парубковали вместе…
Полковник сбивал пухлым пальцем с папиросы пепел.
— Почти предостаточно, сотник.
Пунцово зарделись мочки у Захарки, на носу заблестели капельки пота. Приглаживая давно стриженные волосы, оправдывался.
— Я не досказал… Думенко поднял по Манычу мужиков, организовал отряд и встал на защиту Советов. Мало того, он вооружился из походного арсенала, следовавшего через хутор.