Крякнул полковник — выразил неудовольствие.
— А что знаете о налете его на хутор Веселый?
— Всякое болтают… Изрубил казаков там… А может быть, и слухи то…
,— Нет, не слухи. Зарубил и застрелил из нагана в Веселом десять человек, в их числе хорунжего Назарова. Вашего однополчанина, кстати…
В самом деле, хорунжий Назаров был в их полку; помнится, шли разговоры среди офицеров: в обществе сего господина, мол, нелишне попридержать язык за зубами. Тогда еще кто-то шепнул, что Назаров состоит на тайной службе при Войске.
Упоминание имени хорунжего навело Захарку на догадку. Ощущая обросшим затылком холодок, мучительно искал причину, чем он мог заинтересовать контрразведку. Неужели Борис? Подобрался весь — боялся выпустить лишнее слово.
Полковник протер кусочком желтой замши очки. Пока протирал, упрятал глаза за сиреневыми тусклыми веками. Выражение лица его без очков было беспомощным, жалким. Умостил их на пористый бесформенный нос — преобразился.
— А третьего дня Думенко вел бой с егорлыкской дружиной… В районе станицы Егорлыкской, под хутором Прощальным. Эти слухи вам ведомы, сотник?
— Никак нет, господин полковник. В отлучке пребывал суток десять.
— Где?
— В верховых станицах. Зараз из Нижнего Чира. Явился в штаб… и до вас.
Какую-то живинку внес своим объяснением в пергаментно-желтое лицо полковника; проявилась она на старчески искривленных синих губах, в лучиках морщин на висках.
— Выходит, слухи о делах в Веселом коснулись вас еще в тех краях?
— Ну да…
— Именно где?
Жмурясь, Захарка раскрыл на коленях офицерскую сумку, повозил пальцем по карте Области Войска Донского.
— Рази упомнишь… В каком-то хуторе на Чиру. Встали на постой до казака, а за вечерей хозяин возьми да расскажи. Веселый-то наш хутор. Да и Думенко знаю…
— Во, во. — Полковник отвалился на спинку кресла. — На Чиру. В казачьем курене! Чуете, сотник, какие могучие крылья у слухов? В другом краю Области.
Порылся в ящике стола, вынул папку, хлопнул в нее тылом ладони.
— Вот, полюбуйтесь! Под хутором Прощальным егор-лыкская дружина потеряла восемнадцать казаков, самых рубак, наездников. У каждого за плечами — четыре года войны, а у кого и действительная. Цвет нашего Войска! А красные лишились… двоих мальчишек! Мои люди обследовали и эти трупы. Знаете, почерк один и тот же — в Веселом, что в Прощальном. Это — ру-ба-ака.
Не усидел полковник. Прошелся, поскрипывая шевровыми сапогами на высоких каблуках. Хромовые леи притерлись до белеси от седла. Крутнулся посреди горницы, с жаром затряс короткой рукой:
— Полторы тысячи казаков… Полк! А у него — полтыщи! Из них две трети допризывного возраста, сопляки. Не смеем выткнуть носа за околицу своих станиц и хуторов. Боимся! Всех обуял страх. А там еще в какой-то церквушке длинногривый жеребец масла в огонь подлил: «Анчихрист. Оборотень!» И понесло ветром по всему Дону… Вон уже где, на Чиру, слыхать!
Поддаваясь невольно какому-то сложному чувству, свитому в тугой жгут из зависти, восхищения и ненависти, Захарка усмехнулся:
— Он с пацанов слыл отчаянным. А в парубках и вовсе… Скакать, рубать — его дело. Не хуже любого казака.
Сошел пыл у полковника, уселся. Прислоняя ладонь ко лбу, серым, блеклым голосом выговорил главное, зачем приглашал:
— Вам, сотник, оказали доверие… Со вчерашнего дня вы перешли в мое распоряжение.
Захарка, сдерживая внезапную дрожь, сдавил подлокотники.
— Я, господин полковник, не знаю… Тут нужен, должно, человек особый… Ежели сказать напрямки, дюже грамотный.
— Верно, сотник, понимаете наше дело. Человек в контрразведке нужен особый. Потому и продолжите работу, начатую покойным хорунжим Назаровым. Ду-мен-ко. Он ваш друг детства, вам и карты в руки.
Застегивал Захарка в прихожей шинель, а пальцы не ощущали пуговиц.
За всю зиму правленческий сторож дед Еремей не спалил столько ветлового сушняка, как в это утро. Обе-ремками натаскал его в приемную; умостившись на подвернутой ноге в валенке, с хрустом ломал пересохший хворост о колено и совал в ненасытную пасть печи. Глядя слезливыми глазами на огонь, вслух самому себе высказывал:
— Стал быть, сызнова разворот на старое, слава богу. А то ишь чего удумали… Атамана — к ядреной матери! Как эт без атамана оставаться всему народу, а? Атаман печатку на нужную бумажку прилепит и кулаком об стол стукнет, а коль спонадобится, и матюком справит для порядку. Все честь по чести.