Говорил Дорошев немного. Сдерживая дончака, поприветствовал бойцов нового полка, выразил уверенность, что они не посрамят казачьей чести и праха великих предков своих донских казаков Степана Разина, Емельяна Пугачева и Кондрата Булавина — в борьбе с контрреволюцией. Зачитал приказ о назначении командиром полка их станичника, бывшего хорунжего Сметанина; в этом же приказе ставилась полку боевая задача и отводился участок обороны на Манычском рубеже.
Без песен прошел через станицу полк, держа путь на железнодорожный переезд. Острые шипы подков срывали пыль с набитой дороги; плавно и величаво колыхался в такт шагу лес пик. Спичечным огоньком трепыхалась в последних рядах на одной из пик красная тряпица.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
В пустой курень Борису идти одному не хотелось. Прилег на ворох сена, сваленный возле сарая, ждал, пока Мишка управится с лошадьми. Глядя в небо с проступившими звездами, в который раз уже возвращался мыслями к недавней поездке в Великокняжескую. Наконец-то учуял всю силу, готовую выдернуть из ножен клинок за Советы. Пусть она еще не связана в тугой узел, разрознена, каждая часть сама по себе, но сила эта есть. И успела уже сказаться. В пасхальное воскресенье со стороны Большой Орловки казаки повели наступление на станицу Платовскую. Встреченные отрядами Никифорова и Шевкопляса, кадеты после короткого боя убрались восвояси.
Но с Нижнего Дона пришли тревожные вести. В те же пасхальные дни германцы и белоказаки заняли Новочеркасск и Ростов. В Войске Донском обновилась власть: Войсковой круг в Новочеркасске избрал атаманом генерала Петра Краснова. Тот протянул руку кайзеру Вильгельму, объявил всеобщую мобилизацию.
А вчера подметнули в отряд грамоту, скрепленную свежей печаткой, — воззвание «Круга спасения Дона». Круг решил: все вступившие в Донскую армию лица невойсковых сословий причисляются к казачьему сословию, а казаки, перешедшие на сторону Советов, лишаются казачьих прав и привилегий. Всё честь-честью. Что сулил покойный Богаевский, стало законом. На такую приманку может быть добрый клев…
За весну бывший походный атаман и его генералы да полковники посадили на коня многих служилых казаков. Взялись за шашки и бородачи. Не та уж сноровка в руке, не тот глаз, но хватит еще силенок, чтобы выбить из чубатых голов сыновей и внуков свежий ветерок, подхваченный в окопах Прикарпатья и Туретчины. А теперь пришла очередь и допризывников.
Казачьи генералы и там, под Платовской, и тут, под хутором Прощальным, прощупывали не только их силу, но и боем проверяли свои свежие формирования. Теперь жди общего наступления.
От разведки Борис знал: по всему левобережью Маныча против его единственного батальона выставилось несколько полков отборных донцов. Ждут приказа. Навалятся скопом — раздавят в лепешку.
Перелег на спину: потянулся думкой к своей хате. Последние новости из хутора жерновом навалились на душу. Неделю назад, до пасхи, можно было бы забрать жену с дочкой… Держать возле себя, в Целине, пока опростается. Да и за Маныч, в отступ, прихватить с собой — не кидать же кадетам на глумление. Зря отмахнулся от той писульки Захарки Филатова, неизвестно каким способом очутившейся у него в переметной суме. Нужно было всерьез принять угрозу сотника, сбегать бы со взводом и бричкой, — вырвать Махору с Муськой, заодно пугнуть из хутора и самого Захарку… А теперь поздно: перед пасхальными праздниками в хуторе на постой встал отборный казачий полк из первоочередников. Тысяча сабель! Можно бы налететь внезапно, ночью. Но идти на риск всем?.. Гришка Маслак первый подымет голос. Почитай, у доброй половины бойцов тоже семья под белыми. Нет, не годится. Что-то придумать попроще, не втравлять весь батальон.
У ворот кого-то остановил часовой, скрипнула калитка. Послышался охрипший голос:
— Эгей, дневальный! Гукни у курене ординарца. Тут до командира…
— Кого там принесло? — отозвался Мишка.
— Баба якась… На кони. Каже, сестра.
Кинуло Бориса с вороха сена — куда девалась и усталость. Чуть ли не бегом вырвался на улицу. Оттолкнул плечом часового. Близко потянулся, засматривая в невидные глаза странного всадника.
— Братка?!
По голосу угадал Пелагею. Подхватил ее, падающую, так оберемкой и внес во двор.
В курене, при ламповом свете, обливаясь слезами, Пелагея поведала страшную беду, случившуюся на хуторе. Давясь от икотки, промокая концами клетчатого платка глаза, рассказывала:
— Володька Мансур прибег, ага… Мол, так и так… А Муську я до их отвела, до Мансуров. Это ночью стряслось. А уж батю они спалили утресь… Коров бабы выгоняли до череды. Гасом заставили самого облить и серник поднесть. И ветряку б то было, да старый Филат отбил, атаман. Негоже портить, каже, ветряк, хутор весь без молова оставлять. Ить Мансуров стоит на ремонти. Казаки отступились.