— Откуда сам?
— Я-то?
— Кто ж еще…
— Недалече тут, за бугром. Из Казачьего.
Борис выпрямился, стряхивая локоть.
— А не брешешь?
— Господь разрази! — Пленник утер нос рукавом ватника. — А на-кось брехать? Тамошний.
— А чьих будешь? По прозвищу?
— Дак Мартыновых я… Кличут Егорием. А батька по-улишному Хорек.
Ворохнулось было сомнение, но парень сам его и вспугнул: нет в хуторе среди казаков Мартыновых таких прозвищ. Мишка, приметив усмешку командира, спросил, не пряча в голосе издевку:
— Коль с Казачьего ты, парнище… должен знать и Думенко. Али не чул?
За обиду почел казак.
— Не чу-ул… В суседях с ним, через леваду.
Казачинцы, зажимая рты, давились смехом. Парень воровато забегал глазами; столкнулся с насупленным взглядом раздетого, без шинели, сник. Шмыгая носом, сознался:
— Брешу я… В Процикове курень батин. А с Казачьего мы нонче. Полк там наш организовался. К свету должен подойти в этот хутор. А нас навроде в секрет кинули доглядеть, какой дорогой Думенко из Целины протопает…
— Другой разговор, — Борис, осадив ординарца, осмелившегося встрять, спросил: — Много вас в хуторе?
— До дьявола, — ответил он поспешно; засокрушал-ся, облапывая карманы штанов и ватника: — Эка, кисет возля ветряка посеял… Мамуня родёмая, теперь Санька, зазноба моя, до смерти загрызет. Она ить вышивала…
Усмехаясь над простоватой хитростью проциковского парубка, Борис протянул окурок.
— Не побрезгуй.
Накинулся парень с жадностью, будто не курил с неделю. Закашлялся, переламываясь в поясе.
— А ежели поточнее? — дав отдышаться, спросил Борис.
— Чево?
— В хуторе, спрашиваю, сколько казаков?
— До гаду!
Мишка ткнул ему под ребра кулак.
— Не ломай дуру.
— Полусотня чи наберется… — сознался парень. — Да сам есаул со штабными.
— Есаул Грибцов?
— Ага.
— Штаб у кого?
— В курене каком-то… Под цинком. Кажись, у лавочника.
На вскрик совы из слякотной темени балки вырвались коноводы. Бойцы расхватали лошадей. Ловя носком сапога стремя, Борис сказал ординарцу:
— Пугни тут этих хорошенько… Да не вздумай шашку вынать.
— А куда ж их?
— Ко всем чертям. Другорядь попадутся — башки посымаем.
Последние слова он уже выкрикнул из седла, давая повод Панораме.
Тесня Огоньком парня к теклине, Мишка умышленно копался в кобуре.
— Чул, чига востропузая? Будь на то воля моя, не стал бы дожидаться повторной встречи… Через бугор двигай. Да старого не забудь прихватить в тёр-никах…
Гикнув, исчез, как нечистый в подлунье.
У крайней плохонькой хаты придержали лошадей. Ножнами поскоблили в оконце. К плетню приковылял на деревяшке мужик в драгунской бескозырке и шинели, накинутой на исподнее.
— Драгун, укажи дом лавочника.
— Какого? У нас в хуторе их два.
Ухватившись за стояк, он скакнул, нависая животом на горожу. Борис спешился. Прихлопывая плеткой по голенищу, с усмешкой спросил:
— Своих угадываешь?
На лице драгуна забелела полоска молодых зубов.
— Вам офицерья нужны… Вправду, они у лавочника, Деркача. Вот за садом, домина цинком крыта. Четверо, кажись… А в вечеру и гульнули славно.
Борис расстегнул кобуру.
— Лошадей — коноводам.
— Слыш-шь, служивый… — запрыгал беспокойно мужик. — Охолонь трош-шки, ей-бо. Ить вас… жменя. А кадетов без малого сотня! Как куропаток в силки попутляют. У соседях с Деркачом по богатым куреням стоят…
Мишка перегнулся через плетень.
— Ты бы, драгун, помог тут коней напоить. Дело бы…
К дому лавочника Деркача попали садами. На стук вышел урядник. Зевая, почесывал под гимнастеркой живот, чертыхался мирно:
— Ну и чертила ты, Шеин, право, чертила… Еще с вечеру должон был подскакать. Есаул все часы обглядел. Царскую пробовали у лавочника, всамделишную, ей-прав…
— Чуем, урядник. Чужих со своими путаешь…
Дулом нагана Борис отстранил его от двери. С еду-чим скрипом разошлись стеклянные створки в горницу. Тускло отсвечивал при слабой лампадке массивный иконостас. Опорожненные бутылки и посуда, не убранные со стола, дробили в гранях чахлые нити от свечки; блестки в никелевых шарах железной кровати, в стеклах рамок с карточками. Из вороха одежды и ремней, сваленных на сундуке, светились медные головки шашек.
На кровати спал один. Разбросался поверх тюлевого покрывала, в галифе и нательной рубахе. Другой, одетый, занял просторный кожаный диван с покатой спинкой. На бурке, кинутой на пол возле горки, свернулись двое. Похрапывали вразнобой, съехав с подушки.