— Вчера, с разъездом столкнулись… — замялся Блинков. — Казак с белым платочком на пике подбросил.
— И что ж… Мирно разъехались?
— Да не совсем… Потом уже, когда прочитал, столкнулись. Вот же, бинокль…
В ворота разом въехали Маслак, Ефремка Попов и Дармин Константин, влившийся вчера в станице Орловской с конной частью из отряда Губарева. За ними следом появился Семен Буденный. Борис представил платовца как своего помощника. Пожимая его шершавую ладонь, напомнил:
— Ночью угадал…
Румянея в обветренных скулах, Семен слегка склонил голову: вспомнилось, мол, чего…
Тут же посреди двора Думенко пояснил боевую задачу. Не отличалась она новизной от вчерашней: так же следовать впритирку к пехоте, охранявшей фланги и хвост отступающих вдоль железной дороги беженцев с гуртами скота. С присоединением орловцев и платов-цев отпала нужда мотаться всему отряду через полотно из края в край по тревожным сигналам паровозов. Поделил с Буденным фланги.
— Сходиться, когда подопрет, — заключил он.
Похлопывая по крутой шее серого горца Маслака, заговорил домашним тоном:
— Ты, Григорий, дуй сам. Я куберлеевцев дождусь. Выдели мне Ефремку с полуэскадроном.
— Рискуешь, Думенко… Ох, рискуешь…
Борис нахмурился, но глаз не поднял. Не мог и сам себе объяснить, почему отдает такое распоряжение.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Заселение Дикого Поля шло издавна. Задолго до Грозного царя кишели беглыми меловые и красноглин-ские берега Дона-реки. Стекались они воровски, ночами, с вотчин московских, новгородских; ватагами оседали по ярам, в зарослях ивняка, белоталов. Река кормила, поила, охраняла от боярского розыскного ока. За кровь казачью, пролитую у стен покоренной Казани, пожаловал Иван Грозный казаков грамотой на владение Тихим Доном с притоками. Во времена Петра Великого уже вольно, на виду, раскинулись казачьи станицы; кучнее — в понизовье, у гирла реки, жиже — сверху, к воронежским посадам.
Шаталась казачья вольница, бродила в хмельном угаре, не желая ломать шапку ни перед кем. С теплого края, из Азова и Крыма, досаждали нехристи. Заигрывали, сманивали донцов склонить чубы перед ясным полумесяцем, а сами не выпускали из сухожилых рук ятаганов. Лилась кровь, катились по широкому полю чубатые и бритые головы. Камнями падали из поднебесья степные самодержцы, орлы; на древних курганах они устраивали кровавые гульбища. Ого-о, нынче жатва! Тюльпанами полыхали на ярком солнце алые жупаны, пестрые шелковые халаты…
Московия не отцепляла без надобности с пояса меч: больше молчком сучила удавку на горластую казачью шею. Нашлась такая рука, нежная, слабая, белая до дурноты, унизанная бриллиантами, коя накинула все-таки ту удавку. Что не давалось грозным царям — свершила царица, баба. Укротила донцов, взнуздала, как неуков-пятилеток. Прирученные, объезженные, встали они в строй — Войско Донское. На штандартах вместо нагого казака с шашкой, оседлавшего винную бочку, свежо красовался двуглавый венценосный орел с распяленными когтями.
Глухие окраины, по малым рекам, обживались позже. Сальские степи, по Салу — левому притоку Дона, населялись бурно после войны с Бонапартом. За боевые заслуги и усердие государь отводил из своих гулевых диких земель мелкопоместным служивым обширные наделы. Переезжали они из худых северных вотчин вместе с деревеньками в два-три десятка семей крепостных; второе поколение в таком приволье начинало уже жить панами. Так появились на Среднем Салу хутора — Несмеяновский, Мартыновский, Ильинский, Фролов, Харитонов, Серебряковский, Жиров, Копылков, Крюков, Садков, Барабанщиков, Ериковский, Дубов-ский, Кудинов, Плетнев, Марьянов. Иные из них раздвоились на Большие и Малые, Нижние и Верхние: Большая и Малая Мартыновки, Нижняя и Верхняя Серебряковки, две Жировки — Нижняя и Верхняя…
Складывался на Салу и свой говор. Местный, казачий, — голосистый — еще больше смягчался хохлачьим, пришлым из Малороссии. Кацапы, из центральных губерний, скоро теряли свой окающий выговор; ржавый, муторный звук «гэ», резавший казачье ухо, как скрип неподмазанной арбы, вызывал злой смех «хозяев». Детва первая стала забывать дедовский голос — иначе не клеилось на улице…
После воли откупили мужики у панов малую толику земли из неоглядных угодий. Крепкие семьи, с достатком мужских рук, приарендовывали у того же пана клин к своим скудным наделам. Но таких дворов в хуторе — на пальцах одной руки загнуть. Большинство, спрягаясь, колупали ее, ласковую, до кровавого пота.