С Татарского кургана видать, что делается за насыпью. Сразу за полотном — хутор Ериковский. Оттуда слышны команды, конский топот. По клубящейся пыли заметно: тянут к вокзалу, на шум боя. Невдомек, самое страшное — у них за спиной. Ладно, ступайте под горячую руку Семки с Кондратом.
Сдвинул бинокль влево. Ага, вот! В Кравцах, на полпути к заветному железнодорожному мосту, дела, кажись, посерьезнее… Сотник в Ильинке честно заработал свою голову, а ежели она окажется и неглупой, то из хозяина ее может выйти добрый эскадронный. На околице скапливается конница. Строятся головами сюда, на Ериковский. Этого многовато было бы Семену, на два эскадрона…
Махнул плеткой, Маслак и Иванов, спрыгнув с седел, бегом выгреблись на маковку кургана. У Маслака загорелись глаза.
— Погля, Куница! Крестник твой не сбрехал…
— Полагаю, не ведают об нас еще казаки, — заговорил Борис, обрывая болтовню. — За пятнадцать минут они будут тут. Слушай, Маслак… С тремя эскадронами останешься на месте. Следуй строго своей задаче… Мост! Как я ввяжусь с этой конницей, ты во все лопатки рви прямиком… Седлай мост — и могила. Черт, Шевкопляс что-то не отзывается. Подпер ли он со своей пехтурой?
Сбегая с крутого склона кургана к лошади, отдавал распоряжение зимовниковцу:
— Ты, Иван, вываливай со своим эскадроном балкой под полотно. Она выведет впору к ериковским садам… Принимай удар. Я скоплюсь возле мостика. Не обнаружат — двину во фланг, а то и с тылу… Крой!
Вскочил на Панораму. Чалов, не зная еще, как вести себя при новой должности в такой горячий момент, дергал за чембур Кочубея, тянувшегося к зеленому кусту курая. Голос подавал громко, чтоб на него обратили внимание:
— Издох бы ты, проклятущий! Голодный…
Борис, выравнивая поводья в отвыкшей левой руке, посоветовал:
— Чалов, держись Мишки. Кочубей каждую минуту понадобится. Да винтовку сдерни со спины. Загубишь коня — башку сниму.
Балка за мостиком расходилась рукавами. Правый уводил к ериковским садам, левый — в степь, навстречу белоказачьей коннице. Куница успел увести своих к садам. Его, Борисовы, эскадроны затопили всю развилку. Стоят скученно, неловко; вынув из ножен шашки, ждут команды.
Борис, спешившись, вскарабкался наверх; ощущал нараставшую тревогу. Склон не обрывист, но крут. Не каждая лошадь возьмет с маху. На гребне, в полыни, уже лежал, разбросав ноги, Блинков.
— Похоже, в мышеловке, — кивнул назад в балку. — Не дай бог, свернут на нас…
Этого боялся и он. Вздумается вон тому офицеру на вороном коне взять вправо, и в самый раз напорются. Не успеешь и развернуться в такой тесноте.
Казачьи сотни шли рысью, сомкнутые боевым строем, готовые по знаку переднего всадника раскинуться веером в лаву. На глаз — много, тысячи до полуторы сабель. Держатся настороже, неуверенно. Сведения, по всему, получили только от конного нарочного из Ериковского. А эти сами действовали наугад…
Борис загляделся на диво. Огромный янтарно-фиолетовый шар солнца лежал на самых путях.
— Сбивает до нас, дьявол собачий, — Блинков толкнул в локоть.
Кровь отлила от щек. План его рухнул. Испытанный прием — удар во фланг скачущей коннице — приносил ему неизменную победу. Теперь выход один: встретить свинцом. Расстроить, приостановить… Врубиться в лоб.
— Снять с тачанок пулеметы! Спешиться… — полным голосом отдал команду.
Блинков скатился кубарем.
Офицер, кружа над головой сверкающий палаш, звал огромную массу за собой. Держал явно на ериков-ские сады. Загудела под копытами степь…
У ног очутился Мишка. Выгнув по-кошачьи спину, тыкал плеткой куда-то назад, а языком сказать не догадывался. От ериковских садов накатывалась плотная лава. Вырвавшись далеко вперед, с опущенным к стремени клинком, мчался на серебристом скакуне Куница. Наддал и офицер. Расстояние между ними сокращалось стремительно. Вот-вот сойдутся…
В исходе встречи Борис не сомневался. Опытному, с наторенной рукой эскадронному попался противник зеленый, горячий. Бывалый рубака не стал бы бросать на горстку очумелых такую махину. Для заслона хватило бы и двух сотен… Сверху впрыгнул в седло. Наливаясь злой радостью, со звоном вырвал клинок из ножен. Подсказало сердце: пора…
Черный ветер будто прошел по степи. Тела, тела в самых невероятных позах. Лошадей мало: в сабельном бою их задевают случайно. Впервой Борис устыдился своей работы. До этого налетал — радовался. Так было несчетно раз за Манычем, у Чапрака; в Чунусовской сам едва не подставил затылок. Нынче испытывал такое чувство, вроде ударил лежачего. Вдыхая утренний воздух до зеленых мушек в глазах, дрожащими еще пальцами не мог свернуть цигарку.