— Рубай начистоту.
— В среду один из разъездов братался с казаками…
— Как братался?.. — обеими руками стиснул конник черенок плети.
— Братаются по-всякому… — Федор пожал плечами. — Съехались два разъезда… Закурили из одного кисета. И разъехались с миром. А можно и еще… Пригласила девка парня… Споила его — выболтался.
— Назови… Хоть эскадрон!
Улицы Дубовского Борис прожег карьером. Вырвался на выгон, к сальским кручам. Из-за Сала в разгоряченное лицо ударил остужающий ветер. Мысли пошли ровнее, без скачков… Усмирялись, остывали. Перед Ильинкой перевел взмокревшую Ерамочку на рысь. Но к чему устраивать суд, а тем более… ставить к стенке начальника разъезда. Сам виноват в первую голову. Распустил командиров, оторвался от бойцов. По тылам казачьим раскатывает, играет своей головой, как вроде речным голышом. Долю пытает. Прав Шевкопляс. Мальчишество — шататься ему, командиру, по казачьим тылам. Да и кидаться сломя голову в атаки со взводом тоже…
По слободе ехал шагом. Отвечал приветливо горланившим конникам, сдержанно кивал на поклон слобожан. От недавней злости остались на скулах серые пятна, да дрожь не унялась в пальцах раненой руки.
Мишка угадал издалека. Распахнул обе створки ворот — встречал не верхового, а возилку с сеном.
Командиры удалились далеко за полночь. Борис раскрыл окно в палисадник, впуская в надымленную горницу предрассветную прохладу. В исподней сорочке шлепал босиком по крашеному полу.
На просторном столе под жестяной висячей лампой разложены полковые бумаги — журнал боевых приказов, оперативные донесения, отчеты хозяйственников…
Вывернул все наизнанку, до швов. Начальство и малой толики не знает того, что творится у конников. Иные из комэсков начали было крутить, оборачивать многое в смех, а то и просто прикидываться незнайками.
Ни на кого не глядя, Борис положил на стол кулак:
— Если кто будет утаивать, укрывать, пеняйте на себя. Я знаю все. Комэск-шесть, доложи… как разъезды твои братаются с казаками, заместо шашек и наганов вынают кисеты…
Прорвалось, пошло! Мать моя… Выезд лошадей, владение холодным и огнестрельным оружием в эскадронах запущены, уход за оружием из рук вон плох. Командиры ослабили повода. Бойцы ночами шатаются по хуторским улицам, озоруют, безобразничают, горланят песни под гармошку, хлещут самогонку. По пьянке распускают языки, тем самым попадают на удочку переодетому офицерью. Иные втихую пошаливают в крестьянских катухах, амбарах; обзавелись уже кое-кто своими бричками, держут их при полковом обозе. Обоз непомерно распух, отяжелел; такой хвост коннице таскать и тяжело, и срамно. Подтвердился и факт «братания». В ином виде, как его передали в штабе. Съехались разъезды на револьверный выстрел, выговорили до хрипа все матерные слова и разминулись с миром, увозя с собой каждый свою правду. Среди казаков не оказалось в ту пору офицера — могло бы кончиться худом…
Чем больше Борис узнавал неполадок, тем легче делалось на душе. Лучше болезнь застать на пороге, нежели она притопает в горницу. Сцепив руки, отвалился к стенке. Свет сверху четко вылепил надбровные дуги, крутую горбинку носа, скулу. Настроение его выдавали ноздри…
— Боюсь, с такой дисциплиной в эскадронах кадеты нас голыми руками заберут. Они формируются усиленно; не слезают с коней, днями рубают лозу в тальниках. На каждом шагу лагеря, лагеря… А мы гульбища устраиваем, ручкаемся со скрытой контрой, шарим по закромам у такого же обездоленного, как и сами…
Задержал помощника. Выговорил ему отдельно, без свидетелей:
— Семен Михайлович, не выполняешь моего приказа… Сведения о состоянии полка ты должен регулярно отправлять в штаб бригады. Я не хочу краснеть…
Оставшись один, Борис сел за приказ. Накопилось всякого; хотелось втиснуть в бумагу все. К восходу солнца выбелил на отдельном листке:
«Приказ № 34.
По 1-му Крестьянскому Социалистическому карательному кавалерийскому полку от 27 августа 1918 г.
§ 1.
Мною замечено, что бойцы вверенного мне полка устраивают ночью с гармонией увеселительные гульбища, что устраивать бойцам в это время последнее непростительно, недопустимо и стыдно…
§ 2.
Мне донесено, что бойцы 6-го эскадрона вверенного мне полка братаются с противником, который хитрит, как лиса, и норовит на какие бы то ни было уловки завлечь к себе, а тем временем нанести неожиданный удар.
Товарищи, вы уже, как нестрадавшие борцы от этих извергов, тиранов, которые стащили свои золотые и серебряные погоны, и теперь же идти и ловиться на ихнюю удочку, если это делается по своему недоразумению, а если это делается с целью, то нет места тому в наших рядах нестрадавших и измученных в борьбе, и которые буду-т бороться за трудовой народ до конца своей жизни. Я сам борюсь с начала революции и думаю, что и другие, которые также борются, не допустят этого братания, а если кто не хочет, то пусть сдает в полковой арсенал данное ему трудовой армией оружие, а сам пусть отправляется, куда ему заблагорассудится.