— В самые руки всучил.
Борис прикурил от жаринки в печи, вывел подымить с собой на крыльцо и ординарца. Мишка с захлебом рассказывал:
— Веселье у них коромыслом, на всю хату. Самогонка, закуска… И граммофон… Во, штука! Труба жестяная, ящик деревянный. Нам бы, Борис Макеевич… У какой-нибудь контры реквизировать. Так пластинки одни и понадобятся. На всякие голоса…
— При всей компании вручил, выкликал?
— Выкликал в прихожку… Прочитала, побелела, как бумага. Куда и веселье подевалось… Записку ткнула за пазуху.
— А ответ?
Мишка пожал плечами.
А нынче Борис ждал ее «заключения». Придет днем, нет ли? Панорама всхрапнула, ткнулась мокрыми губами в шею. Утираясь рукавом, он укорил кобылицу:
— Скаженная…
На голос отозвался Чалов:
— Эт ты, Борис Макеич? Туман дьяволов, хучь в глаза ширяй… Ну ты, зазноба!
— Чего не поделили?
Откуда-то из-под Ерамочки со жгутом соломы вынырнул конюх.
— Ухо норовит откусить, ей-бо…
— Не подставляй. Сам когда-то мне указывал… Забыл?
Уходя попросил:
— Ты, Осип Егорыч, к вечеру узду Ерамочке обряди. Понаряднее выдумай…
— Либо гости какие намечаются?
— Может и не быть… На всякий случай.
За воротами долго слушал кочетиные переклики.
Штаб помещался через улицу, наискосок, в просторном кирпичном доме местного лавочника. Железная калитка настежь. Борис постоял в недоумении, окликнул:
— Часовой!
От дома угрюмый чужой голос:
— Нема, побег начальство на ноги ставить.
Ему вторил хриплый бас:
— Дрыхнуть ишо господа большаки…
На крыльце — четверо нахохленных мужиков. В высоких косматых шапках, с костылями. Обсели резные перила, как сычи карниз колокольни. Вглядывался в настороженные волосатые лица, силясь угадать хрипатого.
— С чем добрым, господа старики?
— Провалювай… — огрызнулся дедок в рваном кожушке, особняком сидевший на другой стороне крыльца.
— Куда проваливать… Я на работе.
— Ав каком ты чину при этом доме? Ежелича не секрет, конешно…
Крайний к резному столбику, в ватнике из шинели, нагнулся, выставил соломенный клин бороды, подперев его с исподу гнутой рукоятью грушевого костыля.
— По-старому брать, без малого генерал.
— Звонарь, право, звонарь. — Ершистый дедок с ехидцей спросил — А бывает, ты не Думенко есть?
Борису понравилась игра.
— Али не похож?
Не утерпел дедок, захихикал скрипуче, закашлял, будто кашей подавился. Развеселились и его годки. Качая шапками, заерзали на перилах, застучали клюхами.
— Веселый, холера…
— Ловок, шельмец…
— Послухай, енерал… А не ты ночью этой в амбаре моёму похозяинувал, а? А вот у кума Свирида и вовсе… скрыню обчистили. Последнюю одежку уволокли…
— Ага, ага, — отозвался наконец хриплый. — Краснаи конники трудовую власть вызволяють от кровопивцев, а выходить, совсем навыворот… Как такое понимать, а?
— В лицо обознаешь того… в скрыне какой побывал? Нестройно поотрывали жалобщики штопаные зады от крашеных перил. Взаправду высокий чин у парня, не брешет: голос-то, голос. Круто сменил…
Поднялся Борис выше на ступеньку — получше разглядеть угрюмые глаза мужика.
— Обознаешь?
— Та не бурьянина… Человек, чай. — Хрипатый дернул головой.
— Расстреляю вора у тебя на глазах.
Вошел в дом. Ефремка натягивал сапоги. Увидел гневное лицо комбрига, выпрямился:
— Что там?
Борис тяжело опустился на лавку. Раздергивая очку-рок на кисете, не скоро сказал:
— Мужики за порогом… С жалобой. Зови.
Запрыгал тот на одной ноге. Дообулся в сенцах. Тут же вбежал.
— Ни одной лялечки ни на крыльце, ни во дворе. За ворота выглядал… Часовой говорит, палки под мышки деды — и деру. В тумане пропали…
Окутываясь дымом, Борис ругал себя: прозубоскалил впустую, а до дела не добрался. Хоть бы одного схватить за руку, мародера. На месте пристрелить — другим было бы неповадно. Позор! Из-за каких-то сволочей всей бригаде приходится краснеть, принимать грязное пятно…
Вошел свежевыбритый, подстриженный, в широченных шароварах Кондрат Гончаров. По краснине на скулах — пропустил уже с утра свою мерку из оплетенной хворостом бутыли, какую он возит под строгим секретом на дне полковничьей брички.
— Что за шум, а драки нету? — вместо приветствия весело спросил он.
Борис ухватил его за ворот, пригнул.