Значит, откликнулся Реввоенсовет.
Харченко не торопился с ответом. Поднимая на уши ворот тонкой офицерской шинели, оглянулся. Спросил с явной тревогой:
— Послушай, коновод… Охрана твоя где?
— А вот… — Борис погладил рукой в пуховой перчатке ствол кольта.
— Гляди… — нахмурился Харченко. Тронул кучера за оттопыренную полу кожуха — Кати на абганеровскую дорогу.
С просторного плаца тачанка крутнула в тесный проулок. На зареченском бугре за голыми ветками садов палом разливался восход.
Щурясь, он вернулся к прерванному разговору:
— Реввоенсовет решил сформировать сводную кавалерийскую дивизию. Пока твою бригаду подкрепить конной частью Стальной дивизии, бывшей жлобинской… Там теперь начдивом Гореленко. До него нам и нужно. Хочешь глянуть, что за конники такие?.. Три полка значится в отчетах. А какие они там полки… Горе. По две с половиной сотни сабель будет ли… Ворошилов дал мне указание съездить. Нынче-завтра будет приказ.
Борис стащил зубами за пальцы перчатки — жарко рукам вдруг.
— Начальником сводной дивизии Сталин рекомендовал тебя. Окулов поддерживает, Межлаук… У Ворошилова мнение особое. Согласен, потому как некем тебя заменить…
Не давалось высечь в зажигалке огонь. Гонял большим пальцем рубчатое колесико, вспоминая вполголоса всех богов и боженят.
Харченко поднес спичку.
— Тут еще есть один полк… — сказал он, уводя от неприятного разговора. — Тоже участвовал вчера под Гнилым Аксаем…
— Крымский, что ли?
— Он самый. И его поглядим на обратном пути. Из гореленковских полков. И этого наберется бригада.
Ввалился Борис на квартиру поздно ночью. Голодный, усталый, едва дотащил ноги от порога до лавки. Кубанские полки произвели на него тяжелое впечатление. Лошади худущие, в коросте — людской недогляд. Крымцы подбодрили. Конь к коню, в теле. Справное снаряжение. Старая русская кавалерия — Крымский полк. Так он и вошел основным составом в Красную Армию. Отдельной частью при нем значился Сербский кавдивизион интернационалистов, из бывших военнопленных. Комполка Тимошенко и командир дивизиона серб Сердич пришлись по душе.
Пелагея спросонья гремела посудой, собирала на стол.
— Раздягайся уж. Аль еще куда за полночь удумал?
— Какой черт, рук двинуть… сил нету.
Из боковушки выглянул Мишка; чесал под расхристанной гимнастеркой пузо. На взгляд его ответил виновато:
— Штаб куда-то ихний переводят. Она уж и узлы связала.
Рука Бориса, немощно покоившаяся на столе, сгребла угол клеенки — откуда и сила взялась.
— Зараз же в подводу… те узлы. Я следом. Постой, записку…
Сильным росчерком написал на обрывке:
«Настенка! Приготовься, сейчас приеду за тобой. Целую тебя крепко,
Мишка, застегивая на бегу пояс, пулей вылетел в сенцы. С чашкой остывшего варева вышла из комнатки Пелагея.
— Чего эт умелся тот, скаженный? Было с ног сбил… Борис откинул ложку.
— Ты, Пелагея, спать лягай… Утром вернусь непременно.
У порога, не глядя на сестру, предупредил:
— Сладь тут со стряпней пораньше. Да сама маленько причипурись. Гляди, не один явлюсь…
Пелагея, сморщив губы, украдкой перекрестила братнину спину — догадалась…
Не поднимая Чалова, прошел в конюшню. Брички уже не было во дворе: Мишка укатил. При свете фонаря выбрал уздечки среди развешанной по стенам на деревянных кольях сбруи. Подседлал Панораму и Ерамочку.
В крайних садах остановила застава. На бугре, у ветряка, опять пришлось называть пароль.
— Ординарца не догнать, — сказал начальник секрета; посмеиваясь в поднятый ворот тулупа, безнадежно махнул длинным рукавом. — Небось уже возле самой Абганеровой.
Забрезжил рассвет. Осадил кобылиц у знакомого куреня с резным крылечком на улицу. Мишка оставил свежий след у ворот. Откинуты крюки и задвижки во всем доме. Прошел без стука. В дверном проеме затравленно кромсал взглядом паркую темень горенки. Потянулся — одетое плечо. Туго перехватил омертвевшую покорную руку выше кисти. Молчком вывел за калитку.
Очухалась Настенка на выгоне. Удивленно окидывая заплаканными глазами заснеженные синие бугры, спросила:
— Куда ты меня везешь?