— Еще выдумала.
— Оставил с этими ухажерами… И Павел куда-то пропал. После прогулки отправишь меня в станицу. Уехала бы вчера с девочками…
— У тебя Корнет… Пришпорила — и дома.
Сердито сощурилась. Ткнула ему яблоневую веточку; обеими руками укрепляла литой желтый узел волос.
Отводя глаза, Федор отрывал губами листья.
— Да, Агнеса! Вот он, укротитель… Борис!
Оставила Агнеса волосы. Ступала сторожко, будто у нее под сапогами не земля, а мартовский ноздреватый лед на Маныче. Борис в упор увидал карие глаза, подсиненные небом. Смущенно поправил шапку; плеть, свисавшая с правой кисти, раскачивалась, касалась латаного колена.
— Извините, я думала, вы из дворовых… Федор рассказывал… Страшно садиться на неука, а?
Борис шевельнул плечом. Безо всякого стеснения Агнеса взяла его за рукав, повела вдоль коновязи.
Темно-гнедой дончак, какой сбросил Чалова, стоял крайним, за офицерскими лошадьми. Переступая, грыз деревянный брус. Вскинул горбоносую голову, торчком поставил уши. Отзывался тихо, нутром, шевеля губами и вбирая поджарый живот.
Спрятавшись за спину, она подталкивала Бориса, шепотом уговаривала:
— Да не бойтесь, не укусит. Смело подходите. Почешите подбородок ему. Жаль, сахару не осталось, он любит сахар…
Усмехался Борис, но девичьи прихоти исполнял охотно. Конь всхрапнул; рванулся испуганно, обжигая злым взглядом. Посвистывая, силой нагнул за недоуздок, потрепал.
— Забыл, шалопут…
Из-за конюшни вывернулись офицеры.
— Вот она беглянка! Весь лес излазили.
Окружили Агнесу, одаривая речной зеленью. Подъесаул Гнилорыбов, освободившись от пучка молодого камыша, заговорил с Борисом; как тогда, в степи, угостил из серебряного портсигара.
Прибежал Павел. Громко подал команду седлать лошадей.
С моря наплывали ослепительно чистые облака, волоча по буграм синие тени. Охватывали тени знобкой прохладой. Дыхание теснил запах прели, исходивший от паркой земли, в него яростно вплетался хмельной дух прущей из-под омертвевших корней молодой полыни. Нежно-дымчатой прошвой окаймлял край степи ветляк по Манычу; ленивый изволок распорот глубокой ржавой раной — буераком, заросшим по днищу терновником, старюкой-бурьяном. Осенью согнал ветер в него со всех пашен ку-рай, перекати-поле; за зиму слежался курай под снегом, сбился в плотный войлок. Не продрать руками, только огню под силу. Выветренный, просушенный за погожие дни, трещал бы он сейчас оглушительно, на весь кут.
Выбрал Борис поположе рытвину, спустился; двинул Ветра в бурьяны. Храпел конь, косился — очумел, что ли? Скачками, екая селезенкой, вынес на другой бок буерака. Следом увязалась и Агнеса. Корнет тоже заупрямился, не хотел лезть в чащобу; получил стека. Догнала.
— Верно Наталья говорит, где-то в этой балке стая волков, а?
— Не диво. В такой дичи не только волки, табун схо-ваться может.
— Мы как вырвались…
— Боязно?
— У нас и ружья нет…
Прикрываясь ладошкой, щурилась на синедонное облако; проследила за тенью.
— Во-он, возле кургашка… Тень. Доскачем?
Сорвался галопом. Изогнувшись, отводила лицо от метавшейся гривы. Борис дал повод взыгравшему Ветру.
Корнет, пеня удила, топтался на кургашке. Всадница, побледневшая, с такими же разгоряченными глазами, как и у лошади, встретила упреком:
— Пока собрался… Тучка наша уж во-он куда утащила свою тень.
— Тут их по степи… Погоняйся за всеми.
Агнеса обидчиво шевелила побелевшими ноздрями. От Павла ускакала бы. Этот дикарь тревожил, возбуждал любопытство. Чем расшевелить его? Пошла на хитрость; качаясь в седле, подтыкала пальцы под взмокрев-шие подпруги.
— Вроде ослабли… Не свалюсь?
— На земле очутишься.
Откинувшись на луку, она деланно рассмеялась.
— А хотел, чтобы я упала?
— Падай.
Тревожно забилась в крике сорокопутка: бурый, с черными острыми крыльями подорлик рыскал н-ад сурчинами. Поискала ее Агнеса, разбирая поводья, спросила:
— Борис, у тебя барышня есть?
— Кисет она, что ли? В карман ее не положишь. Где-то, значит, есть…
Небесной синью вспыхнули у нее глаза — нашла, чем уколоть:
— Весело ей, наверно, с тобой… Представляю.
Борис, перегнувшись, ощупывал легкое английское седло, хмуро буркнул:
— В аккурате седловка.
Подчиняясь неясному чувству, тревожившему ее, Аг-неса обхватила ладонями его щеки и ткнулась в обветренный рот. Ошпарила дончака — скрылась в темневшей балке.