Комната длинная, узкая и темная. Единственное окно, обрешеченное изнутри, пропускало мало света. Сидят двое. Один за столом, спиной к окну. Наверно, Алехин. Лица не различишь — в тени. Другой — на лавке; по всему, проситель. Военный, с погонами вахмистра-артиллериста. Резкие скулы, крупный нос и немигающие глаза с тяжелыми веками задерживали на себе внимание. Бросались затем сильная шея, плечи и крепкие загорелые кисти рук, упертые в колени. В выстиранной, выглаженной гимнастерке; на карманной накладке мирно светились два солдатских крестика.
Отнял Иван глаза от лихого вахмистра; вглядывался в затененное лицо сидевшего за столом.
— Мне коменданта…
— Чем могу служить?
— Мы соседи, из Великокняжеской… Разговор долгий до вас.
Комендант нахмурился. Зато оживился посетитель.
— Из Великокняжеской? У нас там родичи… Колпаковы. Случаем, не наслышаны? Дядько такой…
Иван, не оборачиваясь, сухо пожал плечами: не имею, мол, чести. Хотя, кто не знал в станице Григория Колпака — Тараса Бульбу! Тут комендант этот…
Вахмистр встал. Кинув на плечо туго набитый вещмешок, приложил руку к околышу защитной фуражки с кокардой.
— Дозвольте честь, господин комендант.
— С Маныча, из казачьих хуторов, — заговорил Алехин, подождав, пока не закрылась за артиллеристом дверь; он явно выкраивал время, чтобы получше приглядеться к новому посетителю. — На побывку приходил. Возвращается в часть. Подорожную подписывал.
Без приглашения занял Иван освободившееся место на лавке. Придавливал на бок русые, аккуратно подстриженные волосы. Одет он нарядно. Темно-серый однобортный пиджак модного покроя, черный шелковый галстук туго стягивает отложной ворот белой батистовой рубахи. Суженное к подбородку лицо с ровным загаром, усики и голубые прозрачные глаза резко отличают его от своих, мужичьего сословия.
— Служака, — поддержал Иван разговор, тоже собираясь с мыслями.
— Дисциплину знает, ничего не скажешь. До десятка лет в строю. Выжали рассолу…
— Казак вроде. Так без лампас…
— Хохол.
Поняли — обхаживают один другого. Прихватив губами кончик рыжего уса, комендант крутил телефонную трубку, как веретено, разматывая шнур. Взглянул неприязненно на франтоватого просителя: купчик или приказчик поведет разговор о вагонах под какие-либо грузы. Предложит взятку — встречался немало с таким народом.
Глядя на красный бант в петлице офицерского кителя коменданта, Иван сказал напрямую:
— Нам нужно оружие.
Выдержал вопрошающий взгляд. Поправляя тесный галстук, увел от прямого ответа:
— Революционерам.
Просьба сама по себе значительная по теперешним временам. Оружие! Просят те, у кого его нет и кому оно очень нужно…
— Гм, нынче все революционеры… Нацепил кумачовый лоскуток, как я. Пожалуйста, революционер. Эсеры? Кадеты?
— От большевиков.
Тягуче скрипнуло деревянное кресло под комендантом.
— Смело по такому делу, скажу тебе… А ежели подниму трубку и вызову наряд? Не суй руку в пиджак… Пальнешь еще сдуру.
Откинулся на спинку кресла. Был доволен, что ошибся в этом человеке. Утирая ладонью испарину на лбу, краем глаза видал, как у того румянели скулы, а руки, пристыженные, не находили себе места на коленях. Отмахиваясь от папиросного дыма, смягчился:
— Соседям помогать нужно. Была бы от того польза. Зазвонил телефон, ржаво, расхлябанно. Обеими руками Алехин вдавил трубку в ухо.
— Чего? А? Але! Але! Громче кричи! Птьфу ты… Ага, пробилось… Ты, Перцов? Чего еще там? Так, так…
Выпрямился, словно краснотал из-под колеса. Медный клок волос стал гребнем, маленькие глаза ожесточились.
— Под замок! Ночью разберусь…
Кинул на обтертые рогатки трубку, взмахом головы водворил на место задранные волосы; вдавив пальцами воспаленные веки, пояснил:
— Сволота… Дезертиры. Лезут, как из гадюшника. Нашего подстрелили…
Иван зарделся — сам недавно воровски обогнул Торговую.
— К вам их просачивается мало. Соскакивают в степи, обходят Торговую. Наслышаны от самого Тихорецка… А винтовки сохранить всякому охота.
— Вот именно, всякому…
Поднес Алехин к потухшей папироске зажигалку, затянулся глубоко; выпуская из ноздрей дым, вернулся к прерванному разговору: