Каменщиков, испытующе засматривая в настороженные лица исполкомовцев, повысил голос:
— В округе объявляется военное положение. Все бросить на оборону! Не пустить в станицу, не дать слиться с великокняжескими кадетами. Вы знаете, в Приманычье, в западном конезаводстве, нет сил, какие смогли бы задержать белое офицерье.
— Туда послан Ростовским ревкомом наш человек, — отозвался Алехин. — Товарищ Красносельский. Поднять багаевскую сторону. Сам он из хутора Казачьего, на Хо-мутце.
— Сведений о каком бы то ни было революционном отряде за Манычем военный отдел не имеет. Главные у нас силы — платовский отряд Никифорова и твой, товарищ Алехин. Царицын не откликнется на наши сигналы, больше помощи ждать неоткуда. Приказываю… с рассветом выдвинуться Великокняжескому отряду в район Казённого моста. Никифоров у хутора Соленого завязал уже бои.
Офицерские части генерала Попова легко раскололи оборону на Маныче. Раздвинули рыхлые, неспаянные, плохо вооруженные отряды сальских краснопартизан. Платовцы с боями отошли на речку Сал, в Большую Орловку, к отряду Ковалева. Без пушечного заслона вели-кокняжевцы тоже не устояли на Казенном мосту. Не помог и крохотный отрядик Чеснокова, подкативший в двух теплушках из Котельниково.
Великокняжескую держать нечем. Было ясно всем. Окрисполком постановил отойти на Торговую. В ночь на 26 февраля, погрузившись в вагоны, оставили станицу.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
К вечеру рассосала заря сплошную наволочь туч. На церкви засиял крест — свет ножом полоснул купол. Борис глядел на огненно-колючий закат, а думки его были в другом месте. Внес Муську в хату. С наслаждением пил свежую воду — Пелагея успела сбегать к колодцу.
— Не ждите вечерять… Братва в карты кликала.
В воротцах столкнулся с Красносельским.
— Так и не впустишь?
— А я до Степаниды разогнался… Входи, какой спрос.
Присел Петр на завалинку; принимая кисет, нарушил неловкое молчание:
— Ты, служба, не удивляйся… Хотелось поговорить один на один.
— Послушаю… Давеча показался не дюже из говорливых. Чего ж на холоде? Бабы мои не помешают.
— Покурим на воле…
Улеглись вечерние голоса хутора. Худоба напоена, птица накормлена, заперта в катухах. Синие сумерки, густо пропахшие кизячным дымом, мягко кутали сады и плетни; прибавилось огоньков.
— Рана ноет.
— К перемене. Ветерок задувает с теплого края. Навалит к свету снегу.
— Чудная зима у вас. До рождества давил мороз. А все праздники теплынь, как осенью, хоть скотину выгоняй.
— Море близко… Сам-то, слыхал, царицынский. Не шибко далеко вроде…
— С батьком в ладах живешь? — спросил Петр, сменив вдруг разговор. — Землянка, гляжу…
— Зато своя. Ни клятый, ни мятый. А с батьком нечего делиться — моей доли в его хозяйстве нету.
У калитки кто-то возится — не найдет вертушку. «Из чужих… — подумал Борис, взглядываясь. — Нет — брательник». Одинаковым со всеми делали шинель и шапка.
— Ларион? Забыл, как в родную хату попасть?
— Тут забудешь… Не один ты, братушка…
Возбуждение брата удивило Бориса. Новости из Веселого. Постороннего стесняется. Что может быть? Мачеха делилась слухами о событиях в Новочеркасске…
— Выкладывай, не таись.
— В Багаевской офицеры появились… Новочеркасск захватили красные.
— Слыхал брехню такую.
— Не брехня, — отозвался Красносельский.
С этой вестью шел. Что еще у него? С глазу на глаз говорят не пустое. Заметив, брат садится, выпроводил:
— Ты, Ларион, ступай до бабки Степаниды. Хлопцы там… Мы погодя подойдем.
Надоело и самому Красносельскому петлять по закрайку. Не дождавшись, покуда младший Думенко свернул в проулок, заговорил:
— Новочеркасск и Ростов в самом деле взяты революционными войсками. Атаман Назаров арестован. Власть на Дону в руках Военно-революционного комитета.
— Эка, сведения, — усмехнулся Борис, все еще не одолевший внутренний натянутости к этому человеку. — Проводов в хутор нету…