Вынул из кухонного поставчика трофейную флягу в серой суконной обертке. Потянул из горлышка ноздрей. Закатывая от удовольствия глаза, чихнул.
— Из самого Тифлиса… На всякий случай держал. Вот он, случай, подвернулся.
Вылил. Забивая соломенный квач, вполголоса напутствовал:
— Смелее. Часовых возле подвод нету. В конюшне зараз сам Никодим. Где-то на сеновале, наверно, хова-ется Ефрем. Имейте в виду такое… Старик помешает, припугните: мол, на сына укажем… Офицеры ему шлёпку без разговора дадут. Побоится, прикусит язык. Ну? С богом…
Взял бутыль бережно, как ребенка, от двери добавил:
— Куреня не опасайтесь, больше доглядывайте за улицей. Разъезд может пробежать…
Есаул терпеливо поджидал в сенцах. Видать, он и не выходил во двор, не делал обхода.
— Подержите, господин есаул… Калитку на засов, и, амба, до утра.
Выплюнул есаул окурок. Ветер подхватил его с крыльца, ожег красным следом белую темноту и унес к воротам.
В горнице — море разливанное. Обслуживал каждый себя. Нагибали широкое горло бутылки к стаканам, пили залпом, не закусывая. На столе среди тарелок с объедками от давнишнего ужина красовался мокрый соломенный квач.
Борис подсел к есаулу. Тот подмигнул, икая, шарил по столу, у кого бы позаимствовать опорожненный стакан.
— Выйдем из положения, вахмистр. Добудем посудину, один черт…
Прошел к резной, почернелой от давности горке. Ноги слушались уже плохо, но руки орудовали уверенно. Распахнул застекленную створку; вертел вазочку-сахарницу зеленого стекла на высокой ножке. Выдув из нее пыль, налил, дополнил и свой стакан.
Выпили. Есаул, зажмурясь, промокал куском хлеба усы, отплевывался. Все порывался высказать жалобу на «краснюков», кои выгнали его из имения. Чувствуя нарастающий шум в висках, Борис думал с удовлетворением: «Крепкая, зараза, получилась… Кажись, всех уже…»
Есаула совсем повело под стол. Обхватив голову, обливался слезами. Погоны бугрились на вздрагивающих плечах; вместо рыданий из перекошенного рта выходили стоны. Полковник толкал острым локтем соседа:
— Корнилов-то, Корнилов, а? Лавр Георгиевич… Проститутка. В какое время торговаться вздумал… Кто больше даст, донцы, кубанцы? Штабс-капитан. Пол-зиков!
Штабс-капитан глухо, натужно, но ответил впопад:
— Где смоленым покрепче запахло, оттуда и подался…
Разговоры все велись вокруг Новочеркасска. С каждым глотком самогонки они становились обрывочнее, бес-связнее, но откровеннее.
Ротмистр Королев, вскинув норовисто растрепанную голову, будто только увидел:
— Думенко? Что же ты, братец, там… Давай ближе.
Подсел Борис со своей вазочкой и табуреткой. Королев закинул тяжелую короткую руку ему на спину, не обнял — оперся.
— А ты знаешь, кто ведет нас?
Борис дернул плечом: откуда, мол?
— Не-ет, ты знаешь его… Полковник Гнилорыбов. Слыхал такого? Ну, как же… А он еще тебя отличил как блестящего наездника! Помнишь, на Маныче, а? Неука обучали… Чалов! Упал тогда… Давно было, кажется…
— На белой лошади? Подъесаул?
Ротмистр пялил налитые кровью глаза.
— Ну да! В подъесаулах ходил еще… И на лошади… Белой, говоришь? Полковник! На генерала представлен. Во, брат! Выпьем за генерала.
Потянулся к бутыли. Она выскользнула из непослушной руки. Разошлась по скатерти желтая жижа, подтекая под лицо стриженого офицера, прикорнувшего возле тарелки.
Поставил Борис бутыль — остатки, может, пригодятся.
— Павел Сергеевич, а вы не скажете, случаем, жив Крутей? Помните, тоже у табуна был в ту пору, а?
— Федька?! У нас с ним и любовь одна… Я же выспорил! Агнеса! Моя жена… Ты должен Агнесу знать. Коня еще выездил, Корнета. До сих пор на конюшне. Старый, поседел…
Ротмистр силился встать на ноги.
— Мне туда… До ветру…
Не одеваясь, без шапок вышли на крыльцо.
— А казак врет, хозяин-то, — потрезвевшим голосом заговорил Королев. — Сын его дальше своего база никуда не девался. С неделю назад удрал из Новочеркасска. Знаю его, Ефрема Попова, хорунжего. «Защитнички» Дона, мать их в душу… Россию продали, проказакуют и Дон. Помянешь мое слово, Думенко. Только ши-и-и… про Ефрема. Среди нас есть… И стариков к стенке поставит… Пойдем выпьем, Думенко.
Картина в горнице изменилась. Двое добрались до кровати; у одного ноги в сапогах на подушках, другой свесил их на пол. Есаул свернулся калачиком на половике у деревянной кадки с фикусом. Стриженый, штабс-капитан, и полковник своих мест не покидали. Сидел только один. Опершись о стену, незряче уставился на расслабленные кулаки, покоившиеся на коленях.