В полсотне шагов, на сурчине, заяц остановился, присел, выставив белое с прожелтью пузо. Одолел Борис соблазн: не выдернул из кобуры наган.
Корнет неожиданно заржал, пронзительно, радостно. Из-за деревянного амбарчика Ремонтного зимника вывернулись всадники. Наметом понеслись на него. По алому башлыку определил в переднем офицера. «Казачий разъезд». С упавшим сердцем ловил цигаркой огонек от зажигалки, горячечно подсчитывал: «Семь пуль в нагане… Винтовку уж не стащишь со спины… На клинок надежда…»
На всем скаку осадил офицер буланого жеребца. Раскрасневшиеся мальчишеские щеки спорили с пламенеющим башлыком, съехавшим на шею. Черная кисточка негодующе болталась, касаясь новенького серебряного погона.
— Приношу глубокое извинение, господин есаул… Издали принял не за того.
— Знаешь, хорунжий, службу…
— Господин есаул… вы один в этой глухомани?
— Господь с вами. Со мной целый взвод… По балкам растеклись. Лошади отбились… Косяк. Вот шукаем.
— Косяк?! — Хорунжий повернулся, крикнул — Вахмистр Грошев!
От сбившегося неподалеку кучей разъезда отделился желтобородый казак на поджаром кабардинце.
— Скажи-ка, братец, где это мы недавно встречали лошадей? В какой балке?
— По отножине, вашбродь, в урочище.
— А балка? Балка? — нетерпеливо допытывался офицер.
— Сухой зовут, — ответил вахмистр и усомнился — Да то ж косяк с тавром конезаводчиков Королевых. Звестный…
Быстроглазый начальник разъезда высмотрел тавро на стегне Корнета.
— Это какое тебе тавро?
Вмешался Борис.
— Там люди мои, по Сухой… Отличат свой косяк. Хорунжий, гневно косясь на вахмистра, отдал честь:
— Господин есаул, дозвольте разъезду следовать по заданному маршруту?
Борис вздернул плечами: коль по маршруту, задерживать не смею.
Глядя вслед казакам, ощупывал недоверчиво вшитые на живую нитку есаульские погоны.
В чулане загремело порожнее ведро. Чалов откинул полу кожуха.
— Всхрапнуть человеку не дают за кои сутки, прямо напасть…
В черный проем просунулось золотопогонное плечо. Табунщик закусил язык. Сполз торопливо с нар, обшаривал складки под ремнем. «Эка, птица важная… Хлеще надышнего… Есаул!»
— День добрый, честной народ.
Простуженный, хриплый голос, но добрый, без лютой строгости и рыка.
— Спасибо на добром слове, вашбродь, — осмелился не по уставу отозваться табунщик, неловко переступая по земляному полу ногами в шерстяных носках.
— Чалов?!
Крепкие руки есаула встряхнули одуревшего казака.
— Осип Егорыч, не угадываешь?
Хитрил Чалов: и лицо, и голос теперь признал. Отводя глаза, силился улыбнуться.
— Оно, конечно… Как не у гадать? Сколько годов, и запамятовать навовсе можно.
Борис обрадовался неожиданной встрече.
— Хитер ты, Чалов. А ежели мы вот так…
Винтовку приставил к стенке. Шинель и папаху с шарфом повесил на крюк, вбитый у порога в простенке. В гимнастерке без погон, распояской, улыбаясь простовато, подошел с протянутыми руками.
— В таком чине не откажешься?
Чалов недоверчиво щурился, руку тряс с излишним усердием.
— Присаживайтесь вота, — приглашал он, вытаскивая из-под стола лавку. — И величать теперь вас не знаю как…
— Борисом и зови. Ай забыл?
— Как можно. Ить не один год маету гнули вместе.
— Это ты вправду баишь.
Борис сел на лавку, упер набрякшие с холоду руки в расставленные колени, внимательно оглядывал табунщика. Все то же обугленное от солнца и морозов рябое лицо, серая нечесаная куделя на голове.
— И время тебя обходит, Осип Егорыч… Не стареешь.
— А из чего нам стареть, скажите на милость? Кони да степь. Людей месяцами не встречаешь. Оттого и спокойствие душевное имеем. От их, людей, вся коловерть…
— Блаженный ты, Чалов. Ужели не чуешь, земля под ногами начинает тлеть? Паленым попахивает.
— А кто тому виноватый?
— Уж не мы ли с тобой?
— Знамо, не мы. Лапотнику, москалю, своей земли мало. На Дон, на исконные казачьи земли зарится.
Схлынула радость от нежданной встречи. Жесткая складка залегла в уголках губ. Понимал: не сам Чалов высказывается, обездоленный, одичавший в глухой степи, — говорит казачья спесь. Ему, Борису, — силой доводилось иной раз осаживать в нем ее, вздыбленную, оскаленную, как дикая лошадь. А где-то рядом со спесью уживалось душевное. Не стерлась в памяти та давняя масленица…
— К чему, ваше благородие, усмешку имеете? Ежели оно не секрет…