Когда Томас поведал историю первого совершённого Иисусом чуда в Кане Галилейской, а потом рассказал об исцелении хромых и слепых, один из слушателей спросил: "А ты так можешь?" Монаху пришлось признаться, что нет. "А много знаешь христиан, которые могут?". Томас ответил, что с такими незнаком. "Ну и что тогда нам толку с этих чудес?" -- спросил дотошный слушатель, -- "Вот если бы став христианином, этому можно было бы научиться..." Монах попытался втолковать, что все эти чудеса были важны, чтобы засвидетельствовать Божественную Природу Христа, но это слушателей не проняло. Божественность Христа они, вроде, и не отрицали, но в то же время не вкладывали в это такого смысла, какой вкладывал в него брат Томас. Для них божественность не означала ни абсолютного совершенства, ни беспрекословной правоты, ведь как уже успел убедиться монах, для них это в первую очередь ассоциировалось с потомками Манко Капака, власть которых хоть и была очень почитаема, но в силу своей посюстороннести лишена какого бы то ни было мистического ореола. Инков можно было оценивать по делам, можно было сравнивать их между собой, они не были непогрешимы. Брат Томас был мысленно готов сцепиться в споре со скептическим непониманием, но эта приземлённость и нечувствительность к мистике напоминала ему гладкую стену, на которую не взобраться и которую не перепрыгнуть. В конце концов он махнул на это рукой и перешёл к заповедям и притчам.
Вот тут уже начались настоящие проблемы. Нет, заповеди "не убий", "не укради" и "не прелюбодействуй" сами по себе не вызывали ни у кого никаких возражений, но опять последовали вопросы, почему христиане, несмотря на них, грабят, убивают и насилуют. Увы, для индейцев слово "христианин" всё равно обозначало, в первую очередь, пришедшего на их землю головореза. С большим трудом брат Томас объяснил, что там, за морем, есть и другие христиане, которые не грабят и не насилуют, что и белые люди тоже могут вести примерно такую же жизнь, что и индейцы -- тоже обрабатывают землю, разводят скот, ловят рыбу или занимаются ремёслами. Да, испанцы убеждены, что на войне грабёж и насилие неизбежны и оттого в какой-то мере простительны, однако не все же белые люди занимаются войной. Лично он, Томас, тоже старался жить праведно и никого не убивал. Под конец этих объяснений Томас почувствовал, что несмотря на прохладную погоду, он под своим монашеским одеянием весь взмок, но вроде бы ему поверили. Однако напоследок ему всё испортил с одной стороны Кипу, а с другой -- отец Андреас. Молодой амаута спросил:
-- Ты говоришь, что вы, христиане, считаете грабёж грехом. Я знаю, что у вас церковь считается главным блюстителем добродетели, но почему же она не отказывается принимать в дар награбленное, а потом молиться за грабителей?
-- Видишь ли, Кипу, поскольку всякий человек грешен, то церковь не считает себя в праве отказывать в возможности покаяться никому, даже самому отъявленному грабителю и убийце. Известны случаи, когда раскаявшийся разбойник становился святым.
Кипу посмотрел на Томаса с сомнением, и сказал:
-- Ну даже если на сотню разбойников находится один такой, остальные 99 после покаяния идут грабить как ни в чём не бывало. Зачем же вы прощаете их?
-- Ради одного раскаявшегося. Разве можно с точностью определить, у которого из них покаяние искренне?