-- Всё-таки я не понимаю, -- сказал Кипу, -- итак, один разбойник раскаялся, 99 опять идут грабить. Каждый из них в результате убьёт, ну, допустим, по 10 человек. Получается, что ваше милосердие обойдётся примерно в тысячу жизней! Вы уверены, что вы правы?
-- А ты предлагаешь не прощать?
-- Лучше всего устроить общество как у нас. У нас нет денег и торговли, потому награбленное имущество некуда сбыть, и грабить не имеет смысла. Я знаю, что вы не считаете наше общество устроенным правильно, но у вас богатство даёт власть над людьми и потому обязательно будут время от времени находиться те, кто ради этого пойдёт грабить и убивать. А когда церковь принимает награбленное в дар, она, получается, поощряет грабёж. Если вы считаете, что нельзя отказывать в покаянии никому -- почему вы не можете принимать покаяния бесплатно?
-- У того, у кого ничего нет, мы примем покаяние бесплатно.
-- Допустим. Но вот, например, два разбойника. Сначала они вместе грабили, а потом один из них предал и ограбил своего сообщника, а потом оба пришли с покаянием. Но один принёс часть награбленного, а другой пришёл с пустыми руками -- кого из них церковь охотнее примет, за кого будет сильнее молиться? Явно за того, кто пришёл с деньгами, хотя бы он был гаже и подлее своего незадачливого сообщника.
Около минуты брат Томас смущённо молчал, не зная что ответить. Юный амаута был прав, видно было, что церковь их тут учат критиковать отменно. И вдвойне обидно было от того, что эти упрёки справедливы.
-- Но почему тебя так волнуют разбойники? -- спросил брат Томас главным образом для того, чтобы хоть как-то выпутаться из ситуации, -- ведь у вас же их нет.
-- Это не совсем точно. Внутри нашего государства их нет, но рядом море, на котором нередко бесчинствуют пираты. Я избрал судьбу амаута, потому выйти в море и стать их жертвой мне не грозит, но мой отец и мои братья, братья моего отца и их сыновья -- все они моряки и потому всякий раз, провожая их, я поневоле думаю, что это могу их видеть в последний раз, что на их корабли могут напасть, их самих убить или продать в рабство, где они всё равно обречены умереть от непосильного труда и побоев. Но я лишь могу так потерять своих родных, а многие в городе уже потеряли. Поэтому для нас далеко не пустяк, что часть награбленного эти самые пираты могут отдать церкви взамен на то, что она простит им гибель наших близких.
Брат Томас был в замешательстве. С одной стороны он сам не очень одобрял принятие награбленного в дар. В юности он как-то мечтал, что если бы вдруг стал папой, то издал был буллу, что если разбойник приносит награбленное в церковь, то нужно этот дар не принимать, а обязать его возвратить это тем, у кого он это отнял. Если же это невозможно, то пусть на них строятся приюты для сирот, ибо именно дурное воспитание многих толкает на разбойничий путь, а хорошее от этого ограждает. Но высказывать эти мысли в слух брат Томас здесь не имел права. Критиковать церковь перед язычниками казалось ему дурным делом сродни предательству. Хотя, с другой стороны, какое уж тут предательство, если упрёки справедливы? Может, лучше частично согласиться, нежели молчать? Возможно, брат Томас и согласился бы в конце концов, но рядом стоял отец Андреас, который, видя его молчаливое замешательство, попытался ответить за него. И в ответ он сказал то, с чем Томас, положа руку на сердце, никак не мог согласиться. Андреас сказал:
-- Церковь есть Тело Христово, а Христос был ипостасью Бога, Богу же принадлежит весь мир. Значит всё, что достаётся Церкви -- достаётся ей по праву. Церковь не может грабить, ибо всё то в мире итак принадлежит ей.
В толпе раздались недоумённые возгласы.
-- Непонятно? -- переспросил Андреас, -- Хорошо, объясню попроще, -- вот в вашем государстве ваши дома, поля и корабли принадлежат не вам, а Первому Инке. Разве не так?
-- Не так, -- ответил до того молчавший Старый Ягуар.
-- Но ведь вы не можете ничего из этого продать по своему желанию! -- ответил Андреас.
-- Не можем, да и зачем нам это? -- ответил старейшина, -- Но ведь и никто не может у нас это отнять по своему произволу. Никто, включая Первого Инку. Никто не может подойти ко мне и сказать: "Старик, мне понравилась твоя туника, ну-ка снимай её и отдай мне". А Церковь, по вашему, так поступить вправе? -- говоря это, старик с ехидцей посмотрел на отца Андреаса. От его внимательного взгляда не ускользнуло, что тот с жадностью разглядывает одеяния горожан. Когда-то во времена Великой Войны за таким взглядом нередко следовал приказ раздеться, ведь враги нередко в самом что ни на есть буквальном смысле раздевали местных жителей догола, отнимая одежду поприличней, и оставляя одни лохмотья. Видно, и Андреас не прочь теперь поступить также, да только теперь отнять у старика тунику ему не по зубам.