Отец Андреас ответил:
-- Христос сказал:"Если кто потребует у тебя тунику, то отдай ему и верхнюю одежду". Если бы ты был добрым христианином, ты бы сам захотел отдать Церкви лучшее из того, что у тебя есть. Но ты язычник, и тебе этого не понять.
-- То есть как? -- ехидничал старейшина, -- Если бы я был христианином, я должен был бы с радостью раздеться? А разве ваш Христос не знал, что быть голым стыдно и холодно? В таком случае он не только наглец, но ещё и идиот в придачу!
В толпе захихикали.
-- Богохульник! Да за такие слова тебе язык на том свете проколют раскалёнными иглами! -- завопил отец Андреас.
-- Может, ты думаешь, что если я стар и слаб, то мне можно угрожать безнаказанно? Между прочим, если я сочту нужным, я могу позвать судью, и тебе всыплют за оскорбления так, как ты этого заслуживаешь!
-- Стойте, уймитесь! -- крикнул брат Томас, -- Андреас, вспомни, что Христос также велел нам быть кроткими. И не гневаться. Андреас, пойми, что им не нравится идея отдавать часть своих доходов Церкви отнюдь не от порочности. Ведь они просто не понимают ещё, что такое Церковь и зачем она нужна, а если объяснять так, как ты пытался это объяснить сейчас, то и не поймут. Не надо угрожать им адскими муками, ведь они видят в этом оскорбление. Ты говорил сейчас сгоряча, не подумав, и из-за этого слова Христа были истолкованы неправильно. Старый Ягуар, пойми, в этих словах про тунику речь не идёт о несопротивлении грабителю. Я понимаю, что для вас грабёж -- очень болезненная тема, но Христос говорил о другом. Вот скажи мне, Старый Ягуар, если в твой дом постучался голодный и раздетый человек, что бы ты сделал? Приютил бы и накормил его или отправил бы мёрзнуть и голодать дальше?
-- Конечно, я приютил бы его и накормил бы его, и дал бы ему одежду из своих запасов. Я помню, как в начале Великой Войны израненный выбрался из разрушенного города, почти все жители которого или были убиты, или уведены в рабство, или покинули его. Я помню как меня, бессильного и израненного подобрали, накормили, прикрыли мою наготу, обработали мои раны и дали отлежаться. Да, я жизнью обязан своим спасителям! И если с кем-то случится такая же беда, я, само собой разумеется, поступлю точно также, ведь отказать нуждающемуся в помощи -- это значит убить его! Однако... я оказался в столь жалком положении из-за того, что враги разорили наш город, ворвались в наш дом и убили моих родных, а меня не добили лишь чисто случайно. Не могу представить, чтобы в мирное время кто-то оказался голодным, раздетым и без крова. Ну разве что, -- к старику тут же вернулась прежняя ехидца, -- разве что отец Андреас его разденет.
В толпе раздался смех, а старик продолжил:
-- Но одно дело -- приютить горемыку, волею обстоятельств лишившегося всего, а совсем другое -- уступить требованиям наглеца, который отнюдь не нуждается, а просто позарился на чужое.
-- Однако, -- ответил отец Андреас, -- ты не можешь не согласиться вот с чем. Если бы тебе и в самом деле угрожали, требуя отдать тунику, то с твоей стороны было бы разумнее отдать требуемое, чем всё равно всё отдать, но обагрённое твоею кровью.
-- Раньше я был сильным воином, и немало врагов полегло от моей руки, но теперь я слишком слаб, чтобы я мог защититься сам. Но всё-таки даже самый слабый может и должен позвать на помощь.
-- Но ведь его могут убить прежде, чем помощь подоспеет.
-- Могут. Но всё же в такой ситуации следует рискнуть. Потому что если отдать тунику безропотно, то завтра наглец припрётся в твой дом, и выгонит тебя вон, или потребует женщину на ночь. Тоже, скажете, нужно ему дать?
-- А что, иногда неплохо и дать, -- сказал один индеец лет тридцати с неприятным лицом, - вон старший сынок у тебя красавчик вышел, да и внучок неплох, кудри точно волны морские.
Брат Томас видел, что Старый Ягуар покрылся пятнами, видно, эти слова ударили его в больное место. Неприятный индеец расплылся в наглой улыбке.
-- Не смей хамить, Эспада, -- тут же одёрнули его, -- не стыдно тебе людей их же давней бедой попрекать?
-- А что такого, я правду сказал, -- ответил Эспада, -- от того, что с его женой сделали, его род только выиграл. Жена у него теперь, конечно, старовата, но вот дочки или внучки вполне могли бы повторить.
-- Мерзавец! Если дала тебе девушка от ворот поворот, так значит, можно её и её родных оскорблять?! Нет, не любил ты её, раз хочешь отдать на поругание! Убирайся вон!
-- И не подумаю, -- ухмыльнулся Эспада, -- хоть ты и старейшина, но сам Первый Инка запретил чинить препятствия в распространении христианского учения.