-- Инти, а как же я теперь? Я же буду на весь город опозорена!
-- Не будешь. Больше одного раза ведь этого мерзавца всё равно не повесишь, а открывать всему городу, что ты работаешь у меня, явно ни к чему. Так что обо всём этом будут знать только я и Ветерок.
-- Но ведь меня видели воины...
-- Они едва ли запомнили твоё лицо, а по имени они тебя не знают. Так что если не забеременела и не подцепила какую-нибудь дрянь, можешь считать, что легко отделалась.
-- А если подцепила?
-- Тогда скажешь, и я отведу тебя к нашей знахарке, постараемся вылечить.
Тем временем они уже миновали служебные ворота и доскакали до дома Инти. Спешившись, они вошли внутрь. Ветерка нигде не было видно.
-- А где же Ветерок? -- спросила Заря.
-- Боится моего гнева. Это у него с детства так -- набедокурит, а потом прячется, думает, что если переждать немного, то я его не так сильно наказывать буду.
Затем они вошли в закрытую часть дома. В другое время это могло бы сильно разбудить любопытство Зари, но сейчас она была не в том состоянии, чтобы интересоваться скрывавшимися здесь тайнами, тем более что ничего особенно удивительного её глаз так и не зацепил. Ну мебель, покрытая пылью, ну лестница на второй этаж...
-- Некоторое время пробудешь здесь. Помойся, здесь есть душ, я дам тебе новое платье на замену, и ложись спать. Внизу только одна кровать, а наверх тебе лучше не подниматься, но не стесняйся её занимать, мне всё равно в ближайшие сутки спать не придётся. Надо будет допрашивать этого мерзавца, сделать обыск у него на квартире, ещё кое-что по мелочи. Ладно, выбирай платье, какое тебе больше по душе, -- с этими словами он достал несколько платьев из шкафа. В другое время такой подарок её бы несказанно обрадовал. Хотя она была не из самой бедной семьи, большинство жителей Тавантисуйю новую одежду обычно получали не чаще раза в год, дети -- раз в полгода. Пусть шерсть, из которой всё было сделано, была достаточно прочной, чтобы послужить не одно десятилетие, и нередко наряды переходили от матери к дочери, но всё равно обновка считалась очень ценным подарком.
-- Инти, не надо, -- сказала она чуть не плача.
-- Как -- не надо? Ведь не будешь же ты ходить в испорченном платье? Или ты просто стесняешься столь дорогого подарка? Но ведь ты сегодня спасла многие жизни, и платье -- лишь очень скромная награда за это.
В ответ она только и заплакала, повалившись на кровать. Инти очень добр к ней, но ведь он -- мужчина, с ним не могло да и не может, случиться ничего подобного. Убить его могут, запытать -- пожалуй, а такого не будет. Поэтому он и не может понять, каково ей сейчас, и утешает так неуклюже. Да и она сама не смогла бы этого толком объяснить словами. Она не боялась, что об этом кто-то узнает. Скорее всего, знать об этом и в самом деле будет мало кто, да и большинство тех, кто узнал, скорее пожалели бы её, чем стали бы смеяться. Не боялась она и того, что гипотетический будущий супруг мог бы отвергнуть её из-за этого. Всё равно этого не будет никогда. Но ведь как ни скрывай, всё равно не уйти от того, что её ОСКВЕРНИЛИ. До того её чистота и непорочность были важной частью её самой, она в тайне даже гордилась тем, что останется девой на всю жизнь, и ни один мужчина никогда не залезет в области, закрытые платьем. А как жить теперь, после того как она поругана и растоптана? Как после этого вообще можно чему-то радоваться, думать о каком-то будущем? Вся последующая жизнь казалась ей теперь сплошным мраком.
-- Ну, хватит, хватит. Я понимаю, что тебе не сладко, но ведь ты жива, и даже не искалечена, и надо взять себя в руки. Впереди у нас ещё много дел, нельзя раскисать.
-- Инти, ты -- мужчина, и потому не понимаешь... НО КАК МНЕ ЖИТЬ ПОСЛЕ ЭТОГО?
-- Отчего же -- не понимаю?Не первый раз с этим сталкиваюсь, да и сам я когда-то прошёл через нечто подобное, правда, я не плакал, а просто лежал, уткнувшись в стенку и мечтал о смерти как об избавлении. А отец также объяснял мне, что есть долг, который кроме нас, больше некому выполнить.
-- Я понимаю, что есть долг, но теперь я... я просто не смогу его выполнить. Инти, пойми, ведь не посылают же на войну калек!
-- Понимаю, что сейчас ты не можешь остановить слёз, тебя трясёт от омерзения, и тебе кажется, что так будет всю оставшуюся жизнь. Ты не можешь сейчас поверить, что эта рана, как и любая другая, рано или поздно зарубцуется, а с рубцом на душе вполне можно жить.
Инти присел на краешек кровати, ласково погладил её по голове и сказал: