Инти на некоторое время замолчал, лишь глаза его выражали безумную боль и тоску. Заря поняла, что не смотря на прошедшие десятилетия, эта картина до сих пор стоит у Инти перед глазами в мельчайших деталях.
-- К тому моменту, когда мы подоспели, она уже представляла собой кусок истерзанной плоти. С неё уже сорвали и одеяния, и всё золото, она лежала вся в крови и без чувств, но, видно, даже этого мерзавцу показалось мало, так как он занёс над своей бесчувственной жертвой нож. Хорошо, что его опередил мой выстрел.
Инти перевёл дух и продолжил:
-- Мне даже трудно порой самому поверить в то, что всё было именно так как было. Когда я увидел истерзанное и окровавленное женское тело, я не сразу догадался, что это та самая первая красавица Чимора, из-за которой мы проделали такой далёкий путь, но я тут же понял, что здесь только что произошло, и как в каком-то опьянении убивал всех гостей без разбора. Кажется, некоторые из них просили о жалости, но тогда меня было бесполезно об этом умолять. Мне было неважно, участвовали ли они в злодействе сами, или только смотрели, как это делают другие, ведь даже тот, кто просто смотрит на такое и не вмешивается -- достоин смерти.
-- И даже священников убивал? -- переспросил Ветерок. В голосе его чувствовалось лёгкое сомнение в оправданности этого.
-- Разумеется. Потом всю эту историю белые люди преподнесли так, будто к мирным христианам ни с того, ни с сего ворвались злобные язычники и перерезали их ни за что, ни про что. Особенно горевали по поводу смерти священников, расписывая, какие это были душевные и добродетельные люди. В христианских странах усиленно внушается, что священники -- почти всегда очень добрые и хорошие люди, к тому же милые и безобидные. Но ведь точно также, как они благословили насилие над девушкой, они благословят и расправу над нашей Родиной, как уже благословили расправу над другими странами. И разве мало стран было до того также ограблено, поругано, загублено? В этом вся суть завоевателя -- растоптать гордость, сорвать золото, обесчестить... А священник, пусть даже не делает этого своими руками, всё равно виноват уже тем, что благословляет это.
-- И всё-таки теперь тебе не кажется, что ты несколько перегнул палку?
-- Не кажется. Да и как я ещё должен был действовать? Твоя мать была без сознания, она очнулась только на следующий день к вечеру, и потому спросить точно, кто именно участвовал в насилии, а кто лишь смотрел, я не мог. Да и оставить в живых кого-то из них значило поставить под удар себя. А я отвечал не только за свою жизнь, но и за жизни своих людей, и за жизнь спасённой девушки. Впрочем, тогда я ещё не был уверен в её спасении, она была без сознания, потеряла немало крови, но больше всего я боялся за её рассудок. По счастью, до корабля было недалеко и мы успели сесть на него и отплыть прежде, чем следы содеянного нами были обнаружены. Когда она очнулась, мне стоило больших трудов убедить её, что она в безопасности, что её тут не обидят, что я специально прибыл её спасти, и всё теперь будет хорошо. Она с ужасом посмотрела на меня и сказала: "Ты знаешь, что со мной сделали?". "Да, знаю. Но все твои мучители мертвы". "Зачем же ты меня спас?" "Как -- зачем? Я же не мог оставить тебя умирать в луже крови!" "Но зачем мне жить после этого?" "Я понимаю, что тебе сейчас больно, тяжело... но всё это позади, а впереди свет, радость, жизнь! Я привезу тебя домой, ты вернёшься к отцу". Она лишь грустно покачала головой:"Отцу я не нужна обесчещенной. Любой мужчина будет питать отвращение ко мне, и потому я уже никогда не смогу выйти замуж. Вероятно, мне придётся остаток своей жизни провести в обители Дев Солнца". "Лучше жить в обители Дев Солнца, чем гнить в земле. К тому же почему ты думаешь, что все мужчины должны испытывать к тебе отвращение? Я к тебе отвращения не питаю, мне тебя лишь очень жаль". "Это потому, что я для тебя не совсем женщина. Я знатного рода, а ты -- лишь слуга, которого послали на задание. Ты отвезёшь меня домой и на этом мы расстанемся. Ты бы никогда не смог бы оказаться в роли моего жениха, и потому тебе не так важна моя поруганная невинность. Но если бы ты был знатным юношей и тебе бы предложили меня в жёны, ты бы тут же воспылал ко мне отвращением, потому что не смог бы сойтись со мной". Её слова страшно смутили меня, так что я не сразу нашёлся что ответить. До того я не думал о ней как о женщине, но тут понял, как она на самом деле прекрасна. Несмотря на болезненный вид и рваные мочки ушей, из которых были вырваны серьги, её лицо, шея, волосы, её руки... -- всё казалось мне воплощением совершенства. Всё остальное было скрыто под одеялом, но мне не надо было додумывать, я ЗНАЛ, что и там она не менее совершенна. Нет, мысль об её теле не вызывала у меня отвращения, но неосторожными словами она пробудила во мне доселе дремавшие желания плоти, но при этом я казался сам себе святотатцем, кощунником, посягателем на святое... Как я мог посметь даже мечтать о её теле после того, как увидел её поруганной! Пусть и не было моей вины в том, что я увидел то, что мне видеть не следовало, но теперь с моей стороны было нехорошо думать о том, что я видел. "Почему ты молчишь?" -- спросила она меня наконец, потом взглянула мне в глаза, и прочла в них мои затаённые мысли, -- "Ты что, забыл, кто ты такой?! Воображаешь, как бы дело могло быть, если бы ты был знатной крови? Ты эти мысли брось!" Она поглубже укуталась в одеяло, как будто бы оно могло защитить её, вздумай я вдруг применить силу, и смотрела на меня со страхом. "Не бойся", -- поспешил я её успокоить, -- "Я не причиню тебе вреда. Я просто не могу сделать это" "Не в этом дело", -- ответила она успокоенно, -- "Просто неправильно тебе мечтать обо мне. Моё знатное происхождение тяготеет надо мной как проклятие. Именно из-за него я оказалась в плену и потеряла братьев, и девичью честь. Но даже теперь, несмотря на моё бесчестье, мой отец никогда не позволит мне соединить с тобой свою судьбу". "Я не такой уж простолюдин, у меня есть звание инки. Ещё Великий Манко говорил, что тот, кто