-- Радуга, а ты что скажешь?
-- Могу сказать только хорошее. Он старательно учился, талантлив и в том, что касается морального облика, никаких нареканий нет. И в изящной словесности он достаточно хорошо разбирается.
-- А вот у меня насчёт его морального облика сомнения, -- сказал Жёлтый Лист, -- он ведь бывший монах, а среди монахов нравы весьма сомнительны, к тому же он довольно смазлив лицом... Короче, я хотел бы знать, доводилось ли тебе, Золотой Подсолнух, быть с мужчиной как с женщиной?
Бедный Золотой Подсолнух только густо покраснел, не решаясь ответить что-либо. З а него вступилась Радуга:
-- Да откуда у тебя такие грязные мысли? Неужели не видно, что юноша чист и невинен, и ему даже стыдно от одной мысли о таком.
-- Твоим заверениям о чистоте его морального облика верить резона нет, твой собственный моральный облик ещё заставляет тоже вызывает сомнения. Ведь ты не дева на самом деле, Радуга!
-- Что ты имеешь в виду?!
-- А то, что когда ты с Инти по Амазонии шаталась, то у тебя любовник был. Ты от него залетела и вытравила плод! И после этого ты ещё смеешь называться Девой Солнца, грязная шлюха!
Кажется, такого удара не ожидал никто. Многие смущённо молчали, не зная что ответить. Сама Радуга тоже закрыла лицо руками, и еле-еле сдерживала слёзы.
Асеро сказал:
-- Жёлтый Лист, ты походя бросил Радуге обвинение в страшном преступлении. Или ты должен предоставить доказательства, или же ты должен ответить за клевету.
-- О доказательствах поинтересуйся у своего друга Инти! Который благоразумно решил сегодня не появляться.
-- Не смей оскорблять моего отца! -- вскричал Горный Ветер, -- как будто ты не знаешь, что он тяжко болен и потому не мог сюда прийти.
-- А кто его знает, болен или не болен. Может, это его очередная хитрость?
-- Жёлтый Лист, я лишаю тебя слова за хамство, -- сказал Асеро -- Что касается Инти, то он и в самом деле тяжко болен. Но если других оснований для обвинения, кроме того что мог бы сказать Инти, нет, то такие доказательства считаются ничтожными.
-- А как я могу это доказать? -- вскричал Жёлтый Лист, -- кости вытравленного плода уже давно сгнили, я не могу их вам предоставить.
-- И даже если бы мог, это не было бы доказательством, -- холодно сказал Горный Ветер, -- я читал справку на Радугу. Так вот, о любовной связи там и в самом деле говорится, но поскольку тот человек обещал на ней жениться, то претензий со стороны закона и даже морали тут быть не может. Что до вытравления плода -- это было сделано насильственно руками палачей, до смерти запытавших её несбывшегося супруга у неё на глазах. И сама она была подвергнута пыткам. Несмотря на жестокое надругательство, она не сказала ничего, и тем спасла многие жизни. Да таким как она надо низко поклониться, а не попрекать пережитым. Те, у кого язык поворачивается таким попрекать, обычно из породы трусов, которых одна мысль об угрозе их драгоценной плоти способна превратить в желе. Что до Жёлтого Листа, то я предлагаю лишить его льяуту здесь и сейчас.
Асеро сказал:
-- С одной стороны ты прав, оскорбление, которое он нанёс Радуге, слишком жестоко, чтобы оставлять его без последствий. Он и раньше грубил, но теперь перешёл грань. Так что ставлю вопрос на голосование. А его -- удалить до конца совещания.
Тут же Жёлтого Листа подхватили за руки воины, повели куда-то прочь.
-- Погоди, Асеро, -- сказал Знаток Законов, -- тут нельзя принимать решение сгоряча. Возможно, что Жёлтого Листа дезинформировали... И в любом случае надо обдумать такое дело, нельзя так сразу... Кого мы назначим на газету?
-- Искристый Снег, по форме ты прав, конечно, но всё-таки не можешь не понимать, что вопрос потом он сумеет замылить и всё. Но ведь это низко и жестоко -- оскорблять людей, исподтишка обвиняя их в разврате. А тут ещё и обвинение в преступлении. И Жёлтый Лист сознательно пошёл на такую жестокость. Так что можно и проголосовать.
-- Давайте вернёмся к нашему вопросу, а с этим разберёмся лучше без посторонних, -- сказал Славный Поход, -- я лично в делах искусства ничего не смыслю, но вот придирки к моральному облику юноши мне кажутся глупыми. Золотое Перо живёт с ним в одной комнате, если бы у этого юноши были дурные наклонности, то это бы стало известно. Но поскольку ничего такого нет, то не стоит и дальше обсуждать столь грязную и постыдную тему.
-- Позвольте сказать мне, -- сказал вдруг решившийся бывший монах, -- да, это верно, что среди монашества процветают столь постыдный порок, и что старые развратники порой совращают невинных юношей. Да, меня тоже пытались совратить, не соблазном так силой... Но если бы мне нравились такие вещи, неужели я бежал бы в Тавантисуйю, где такое запрещено не только на словах, но и на деле? Я слишком хорошо знаю, что тут за такое сурово и справедливо карают. И тут человек, неважно мужчина или женщина, может быть спокоен за свою честь. А в христианском мире хотя порой и осуждают насильников и палачей, но куда более жестоки к жертвам, за которой после насилия вообще не признаётся права на жизнь, а лишь на жалкое существование в позоре. После чего жертве не остаётся ничего иного, чем просить покровительства у своего оскорбителя, потому что проще от одного терпеть, чем от многих. Именно потому крестьяне терпят своих господ, позорящих их жён, что им не остаётся ничего иного, как просить покровительства у сильного. Юноши, которых старые монахи порой втягивают в разврат насильно, находятся в похожем положении. Они либо соглашаются на покровительство своего растлителя, либо обречены на всеобщее унижение. Но самый страшный враг для них -- тот, кто не пожелает быть покорным, кто даже после насилия не желает окончательно расставаться со своим достоинством и смеет бунтовать. Этого не прощают. Да, до меня грязно домогались, но я посмел быть непокорным, и потому знал, что либо я убегу из Испании или мне конец. Такова сама природа европейского мира -- играй по его правилам, или он растопчет тебя. Отчасти поэтому они так и ненавидят Тавантисуйю. Нанеся в самом начале контакта жесточайшее оскорбление, то есть пленив правителя, конкистадоры ожидали дальнейшей покорности, в обмена на которую могли дать своё грабительское покровительство. И потому, даже поняв, что и жестоко униженные инки не собираются сдаваться, они всё равно продолжали действовать демонстративно-уничижительно, надеясь, что последняя соломинка переломит спину грузовой ламе. И вот что, думайте про меня что хотите -- но я считаю Жёлтого Листа врагом Тавантисуйю. Он может быть, прямо и не связан ни с какими шпионами и прочим, но мыслит он как европеец, раз у него язык поворачивается попрекнуть настоящую героиню, выдержавшую пытки и не предавшую. Сам он, я уверен, сдастся от одного вида пыточных орудий. Я всё сказал.
Луна, которая в это время шептала вполголоса на уже Радуге нечто утешительное, резко встала и даже не прося слова, начала речь:
-- Слушайте, вы, те, кого считают умнейшими и лучшими людьми Тавантисуйю! До сего момента выбор этого юноши в качестве Главного Оценщика мне казался опрометчивым, но теперь я поняла, что мой супруг не ошибся. Золотой Подсолнух хоть и юн, но умеет зрить в корень. Если после этой речи вы не выберете его, то я буду считать вас болванами!
Секретарь поднял голову и спросил Асеро:
-- Что, прямо так и писать "болванами"?
-- Пиши, пиши, -- сказал Асеро, устало держа ладонь на лбу. Видно было, что он не до конца контролирует ситуацию, и это ему не очень-то приятно, -- ладно, ребята, на сегодня сказано уже достаточно. Разбор ситуации с Жёлтым Листом и возможностью назначить кого-то на газету я откладываю до послезавтра, всё равно вы сейчас едва ли что способны решить. А сейчас проголосуем, согласны ли вы назначить юношу Главным Оценщиком, и разойдёмся.