Никаких ниток на земле не валялось, чему не удивилась: нитки, которыми я дом окручивала, тоже невидимыми и неосязаемыми стали. Уж всяко на простые упыря не привяжешь. Тугарин обернулся ко мне:
— Теперь, нова, походи вокруг, и старайся... как бы сказать... лицом воздух чувствовать.
Я походила, напрягаясь, и он не был доволен. Говорил снисходительно, как с... не знаю... с больным скудоумным ребёночком, сочувственно:
— Меньше, меньше старания... не думай, просто почувствуй. Вот знаешь, как паутинки осенние летают. Бывает, сядет на лицо и чувствуешь.
И я часа три по палисаднику ходила, чувствуя единственно, что голова от вылезшего, уже осеннего, но вполне кусачего солнышка болит. Крестьяне балакали за заборчиком, Тугарин в очень эффектной и очень статичной позе, привалившись к калиточке, лениво следил за моими перемещениями — чистый сенсей! — а я всё ходила. Иногда останавливалась, и тогда он неспешно шевелил красивой своей кистью, давая понять, что следует продолжить.
Раздражённо думала, что есть хочу, что плохо мне, не отошла ещё от предыдущего подарения Тугаринова, а он уж дальше гонит. На лицо села паутинка, и я бездумно попыталась её согнать. И резко остановилась. Свистящий шёпот Тугарина подтвердил:
— Вот! — и, сразу же: — Смотри, я научу тебя подхватывать магический след. Мертвецы ходят иными путями, но твоя левая рука теперь чувствует, да и дух уже врастает в Навь... прикрой глаза, сощурься немного. Почувствуй, куда идёт нить, которую ты наконец нашла.
Я прищурилась и очень поразилась, действительно краем глаза увидев мохнатую, как усики ночной бабочки, светло-серую нить, колышущуюся в воздухе.
Это было болезненно, так смотреть, как будто очки с какими-то адскими диоптриями надела и глаза от них ломит. И до земли далеко вдруг стало, и ноги не слушались. А Тугарин-сенсей всё требовал:
— Теперь за нитью иди, — и, когда я замялась: — Пошла!
Я тронулась, чувствуя себя лошадью в цыганском свадебном поезде: украшения на нос свисают и глядеть мешают. Вместо цыган весёлых за мной увязались Тугарин, кошка и толпа селян с лопатами.
Дорогу помню плохо, а только привела меня нить не на кладбище, а на перекрёсток какой-то. И уходила она в землю под старой осиной.
Тугарин неожиданно очень дал пощёчину, потом другую. Из глаз брызнули слёзы, но в них просветлело и голова болеть отстала тут же, сию секунду. Больше удивляясь тому, что он сам прикасается, чего всегда избегал, встряхнулась. Оскорбляться в голову не пришло: понятно же, что в чувство привести пытается. Кивнул мужичкам:
— Копайте. — И мне, заботливо: — Дыши, нова. Ты молодец, всё получилось.
И я дышала, глядя, как он ветку от осины отломил и задумчиво ножом с чёрным лезвием стругать начал.
— С осинкой очень удобно. Если упырь молодой, то отлично поможет.
Не утерпела:
— А если старый, то меч? — помнится, у князя Петра почти получилось...
Тугарин понял:
— Я тогда о женщине думал, не о том, что убить могут... а то бы не помогло.
— А что поможет?
Он опустил ресницы, лукаво заулыбался:
— Погубить меня, нова, хочешь?
Пока я удивлялась и думала, что сказать, неожиданно вступил, как выяснилось, слушавший и что-то понимавший староста:
— Губят они нашего брата, женщины-то, охо-хо.
Тугарин ещё раз струганул колышек, попробовал остроту пальцем:
— Ну вот этот точно сгибнет, — и на всё углубляющуюся яму смотрел, как из неё земля летит.
— Мимоезжего человека тати какие убили, небось, да и схоронили без отпевания... вот ведь, только упыри шалить перестали, так людишки лихие завелись, всё не слава богу, — староста Онисим осторожно заглядывал в могилу.
На дне, полузасыпанный землёй, лежал красивый юноша. Катька уже, утирая сопли и слёзы, опознала жениха своего несостоявшегося.
И мне не понравилось, как все выжидательно на меня смотрели. Тугарин тихо спросил:
— Нова, ты знаешь, где у мужчины находится сердце?
Зло буркнула:
— Где уж мне... слева в грудине, нет?
Он молча начал раздеваться. Тоже молча смотрела, как полетел на землю чёрный кафтан, как потянул он из штанов чёрную рубашку.
Разделся.
— Смотри, — он почему-то два пальца положил туда, где кончались рёбра, а сверху кулак другой руки, — видишь, где кулак? Бей туда, не ошибёшься.
Вякнула:
— Слева же?
— Сердце здесь. Примерься. Ну?