Как я слезала с этой сосны, ногами нащупывая обледеневшие сучья — отдельная и очень печальная песня. Сорвалась и пару метров пролетела, судорожно пытаясь ухватиться. Вцепившись, посидела, тяжело дыша, и снова полезла вниз, не пытаясь оправить задравшийся пуховик и проверить, насколько сильно оцарапан живот. И тут же встала на землю. Та была рядом. Огонёк внизу виден не был, но направление я помнила и припустила по тропке. Та по-прежнему поразительно легко ложилась под ноги, даже как будто по пяткам поддавала, и я старалась не думать, приближаются ли волки, а бежала себе и бежала, не слыша ничего, кроме своего запалённого дыхания и надеясь, что тропка в нужное место приведёт — кто-то же ходит по ней!
И очень для себя внезапно вывалилась на полянку, посередь которой стояла избушка. Светилось её окошко, трепетным, неровным светом — на подоконнике стояла свеча. В окружающей глухой тьме очень даже заметная.
Я б, может, ещё постояла посмотрела — странные какие-то пропорции у жилища были: сама избушка крохотная, при том высокая и к двери не крыльцо нормальное пристроено, а лестница с перекладинами приставлена. Но слева, совсем близко, послышалась грызня, и я заскакала по лесенке наверх и в дверь заколотилась, привизгнув:
— Откройте, тут волки!
Та тихонько заскрипела, отворяясь. Я заскочила, и она тут же захлопнулась. Сама.
Стоящая у печки бабка, с заслонкой в одной руке, другой рукой всплеснула:
— Ну наконец-то! Уж и дождаться не чаяла! Это ж сколько ты, милая, блудила в трёх соснах! А я и тропинку подложила, и волков встретить отправила… и пирожков напекла. Раздевайся, милая, устала небось да набегалась, — последние слова были слышны неразборчиво, она шурудила в печке кочергой, выгребая противень.
М-да, в чувстве юмора даме не откажешь. Что ж, пошучу и я:
— Так они не встречали, а вокруг выли.
— Это они, голуба, поторапливали, но с деликатностью. А встретили чин чином, хоть и подзадержалась ты. Уж и год сменился, а мы всё тут возжаемся, — тут дама топнула валенком и сказала странное: — Поехали. Прощай, земля! В добрый путь!
У меня создалось ощущение, что пол от её топанья треснул, такой адский скрип раздался. Избушка сотряслась. Я визжать приготовилась, решив, что халупа разваливается, но странная бабка вела себя спокойно. Перекладывая пироги на блюдо, указала:
— Раздевайся. Сапоги на печь на приступочку поставь, а оттеда валенки возьми. Тебе себя поберечь надо, пока в силу не вошла.
***
Происходящее нравилось всё меньше. Задумчиво скосилась на дверь — и тут же крючок упал на петельку. То ли сам, то ли от сотрясения.
— Не надо тебе туда. Там уже нет твоего мира, — бабка была очень спокойна.
До того стояла она боком, а тут передом повернулась, но всё равно половина лица осталась в тени. Не спеша раздеваться, всмотрелась: на месте одного глаза у бабки зиял чёрный провал.
У меня хорошая память, и в ней тут же всплыл Аскольд Макарович, на занятии по морфологии волшебной сказки тарахтящий: "Внешний облик Бабы-Яги — это, знаете ли, не обязательно костяная нога... может быть отсутствующий глаз, например, позволяющий видеть в мире мёртвых; длинные седые волосы, железные зубы, способность чуять запах чужого — всё это указывает на связь с демоническими персонажами иного мира, мертвецами. Избушка её тесна, потому что это домовина. Гроб, то есть. Взаимодействие с данным персонажем позволяет герою попасть в иной мир — при условии, что герой обладает достаточной силой".
Что-то внутри защёлкало, ставя галочки: крохотный домишко — да, седые длинные нечёсаные патлы — да, зубы — пока не видела, костяную ногу тоже не видела. Встряхнулась, желая скинуть наваждение, но тут бабка, цопнув с подоконника свечу, понесла её и пироги к столу.
"Костяная нога — да". Дама хромала.
И — за крохотным окошком уже точно была не январская тьма, а что-то, я бы сказала, кисельно-розовое... смотреть туда было неприятно, начинало поташнивать.