Очнулась от вонищи, в первую секунду показалось, что пожар, и подскочила, выметнулась в открытую дверь, чуть лбом о притолоку не ударившись. На улице оглянулась: дым из дверей идёт, да, но вот паники никакой не наблюдается. Свинья в луже лежит и ребятёнок маленький её хворостиной тыкает; курицы куцехвостые в пыли возятся, из сарая неподалёку размеренный такой стук доносится.
Ребятёнок, меня увидев, хворостину бросил и к сараю кинулся. Причём на ходу голосил:
— Мама, тётя ведьма очнулась!
Мне никуда бежать не хотелось, стояла смотрела. Деревенька оказалась невелика: десяток домов да сараи какие-то, всё огорожено забором. Дома справные, бревенчатые — и все без труб печных, с лишаистыми, кой-где травой поросшими крышами, а забор хлипкий, как мне показалось. Во всяком случае, для места, которое атакуют упыри. Передёрнулась, вспомнив — белые лютые гляделки, зубы кривые острые... И против них штакетник, в котором щелей больше, чем палок? Но, что хорошо — окон в домах нет, ни единого не увидела, и двери маленькие, не войдёшь, не пригнувшись. А избы высокие.
— Очнулась, матушка, радость-то кака! — из сарая выглянула крестьянка, — а я, как знала, сходила ржи молошной нажала да обмолотила. Первую в этом годе зелёную кашу запарим. И репа есть, и молочко... враз поправишься.
Лицо у неё было такое праздничное, как будто не сомнительную бабу в штанах видит, а пряник расписной. Хм. Вроде бы тот же голос какое-то время назад очень хотел от меня избавиться, отвезя на какую-то там мельницу. Но это вслух говорить не стала, а со всевозможным вежеством представилась и узнала, что гостеприимицу мою зовут Хавронья Никитична.
— А где здесь, Хавронья Никитична, нужник?
И почувствовала себя поэтом Державиным, которого в Лицее принимали, как полубога, а он зашёл и сразу о насущном спросил. Хавронья Никитична помялась, и мне тоже неудобно стало — неужто о запретном спросила?
Но нет. Дело было в другом:
— Ить ты, матушка, або не в царских хоромах выросла, вон у те руки-то каки белы да лицо румяное, — напевно, непопросту и издалека начала собеседница, — у себя к иному привыкла, а мы люди бедные, простые. Хресьяне мы. — И, буднично, указуя: — в горох ходим, а то в малинник.
Идя, куда указали, думала, что да — белизну и нежность кожи уже второй встреченный тут отмечает. И то: У Хавроньи Никитичны и ноги, и руки, и лицо — всё черно и грубо. От работы на свежем воздухе, надо полагать. Здесь белолики только царевны.
Ухаживали за мной с подозрительным старанием: когда из кустов выбралась, навстречу уже нёсся детёныш:
— Матушка велела поднесть помыться, — он тараторил бойко, а сам кувшин глиняный подымал.
Протянула руки. Моясь, спросила:
— Как зовут тебя?
— Васяткой кличут, тётя ведьма, — дитя подняло на меня чистые васильковые глаза. Волосы у него были, как лён. Славяне...
Пока любовалась, Васятка бойко продолжил:
— Утиральничек вот, — и сдёрнул с не очень чистой шеи полотенце из суровой ткани, вышитое петухами. — Матушка просит хлеба-соли нашего откушать.
Хм. Какая чистая речь, какие повадки — у пятилетнего крестьянского мальчика. Куда меня Яга проклятая отправила, и не помираю ли я с галлюцинациями, наевшись зимних грибочков, насобиранных Евгенией Андреевной? Тайна сия велика есть. И удивительно, что я их понимаю. Поёжилась и пошла откушивать хлеб и соль.
Весь свет в избу шёл из открытых дверей.
— Садись, матушка, откушай, что Бог послал, — Хавронья Никитична поклонилась, указала на стол.
Показалось, что на слове "Бог" она слегка осеклась и глянула испуганно. Может, блазниться? Хотя — детёныш меня без стеснения ведьмой называет. Ладно, разъясниться потом, наверное. Но вот угла красного с иконами не вижу, кстати.
Села за стол и огляделась получше. Гостеприимица моя не присела, хлопотала у глинобитной небелёной печи, выгребая уголья. Дым тянулся под потолком, уходя в дверь и волоковое оконце. Глаза слегка слезились (то-то у Хавроньи они красные!), нос пощипывало, но дышать можно, а запах так даже приятный, прогорающих берёзовых дров. Потолок и стены под ним, бревна на четыре, глянцево-чёрные, а ниже дерево светлеет.
Хавронья вынесла угли, вернулась и крылышком вымела остатки золы в подпечек, начала сыпать зерно в горшок, и спохватилась:
— Да что ж ты, матушка, не ешь? А и я хороша, вежество забыла, не потчеваю! Ты у себя небось к другому приобыкла, да не обессудь!
Пришлось потчеваться. Бог Хавроньиной семье послал, во-первых, цельный горшок репы тушёной. Соля репку из деревянной солонки в виде утицы, заподозрила, что попала в доколумбовы времена: картошки на столе не было. Коврига хлеба, брусника мочёная, огурцы свежие, яйца печёные, миска с мёдом, молока крынка.
А хорошо живут, справно.
Почистила яйцо, укусила огурец, и всё на столе перепробовала. Чтоб не заподозрили в пренебрежении. Всё, кстати, вкуснее магазинного. И как-то... настоящее, что ли. Мёду такого сроду не едала.
Хавронья Никитична у шестка возилась, не забывая потчевать:
— А вот молочка попей ещё, — и, вздохнув: — на пользу чародеям идёт. Его и прошлый Хозяин любил.
И пригорюнилась, а я насторожила уши. Сейчас мне расскажут, надо полагать, чему я тут хозяйка. Что до чародейства, то в моём мире оно ограничивалось карточными гаданиями, и то для смеху. Но есть ли смысл об этом рассказывать?