***
Несколько суток лежала, то слушая, как растёт репа и гутарят крестьяне (причём казалось, что слышу не только тех, что у мельницы, а и по деревням обрывки бесед), то впадая в забытьё. Выныривала из него иногда — на озабоченное кошачье:
— Может, отец наш, в погребе-то её прикопать, быстрее в себя придёт?
И задумчивое, взвешивающее Змея:
— Лучше, чтобы сама. Для неё лучше. Подождём.
Собралась сказать, что не хочу а погреб, мне и тут темно — очень вдруг соскучилась по привычным окнам, мутные оконца с бычьим пузырём смущали. Но ничего не могла. Рубашки кикимора меняла на мне постоянно — и они тут же превращались в мокрые, пахнущие нездоровьем тряпки. В кусты ходить, само собой, не могла — посудину подставляли. Нелегко давалось врастание духом в мир Нави. Пока корешки врастали, вершки, того... страдали.
В какой-то момент не вынесла, серая хмарь в оконцах осточертела, и на дрожащих ногах, цепляясь за стены, кое-как выволоклась на улицу. Дверь с трудом отжала, но далеко не ушла, полностью прочувствовав, что фразеологизм "ветром сдувает" про меня сейчас истинная правда.
Перехватываясь по столбикам перил, села на ступеньку, чтоб не упасть. И поняла, что хмарь серая не только в окнах — раннее утро стоит, с молочным туманом, с запахом ядрёной грибной сырости... вот и оглянуться не успела, а уже осень, считай. А может, и правда осень.
Страшный, душераздирающий скрип внезапно выехавшей из тумана телеги, кроме собственно неприятных ощущений, поразил ещё тем, что вроде бы ничего не слышала только что, ни фырканья и стука лошадиных копыт — по мягкой земле, а всё же; ни шагов человеческих — только скрип. И как из ниоткуда телега взялась. Присмотрелась подозрительно, кто его знает, может и правда не люди, а нечисть какая, но нет, бледное в этом свете, пухлое лицо крестьянки в красном платке, детёныш с воза смотрит, глазки любопытные... просто крестьяне на мельницу едут. Может, туман звуки глушит. Успокоилась было, и тут налетел шелест ботвы. Понимая, что это всё последствия педагогики змеевой, невнятно пожаловалась крестьянке, смотрящей с большим интересом:
— Репа растёт.
Та словоохотливо поддержала:
— Ой, растёт, матушка. Мимо полей твоих проезжала — репа богатырская! И под озимые пахота чистый пух, уж никто так не отпахался!
Угу. Понятно. "Это луга маркиза де Карабаса, это поля маркиза де Карабаса... " — и я удивляюсь не хуже того самого маркиза, что это всё у меня, оказывается, есть.
— А день какой?
Голос стал участливым:
— Так успение пресвятой Богородицы, — перекрестилась, не заметив оплошности, и затараторила: — Уж и крёстный ход ночной был, и бдение, и литургия божественная...
Она говорила, а я сидела, туго соображая: литургия, даже если ранняя, в семь кончается, да сколько та крестьянка до меня ещё ехала... часов восемь утра сейчас, а может, и больше. Просто туман. И вот почему собеседница моя в праздничном. Но какой день сегодня, я так и не поняла. Потому что, убей бог, не помню я даты праздников, а народ здесь по этому календарю живёт.
Подумала ещё:
— А завтра какой день?
— Ореховый Спас, а потом у нас Флора и Лавра празднуют, завсегда в Городище ярмонка на них.
Так, стало быть, всё ещё конец августа. Ярмарка в последних числах, это я запомнила. Решив, что достаточно отдохнула, начала подниматься (однако ж, перила не отпуская), и тут крестьянка сама живо поинтересовалась:
— Так что, матушка, Гордеихину дочку-то от упыря избавишь?
— Что?!
— Да ты, матушка, поди-ка и не знаешь? А то Гордеиха с дочерью ещё вечор к тебе уехали, даже крёстный ход пропустили, и на то отец Кондрат пастве пенял, что-де, — она закатила глаза и явно процитировала: — "За ради послуг ведьминских нечистых нерадение господу явили".
Посмотрела мне в лицо и ещё больше оживилась:
— А я вот что скажу: много девке воли Гордеиха дала, та всё женихами-то и перебирала — тот ей беден, этот косопуз! Ну и дождалась!
Она бы и ещё что сказала, но из-за угла вырулила Ишет и запела:
— Хозяюшка, свет ясный, очнулась! В баньку бы тебе, да завтрак велеть Кузьме готовить? Опара блинная с вечера стоит! — при том хавронья алчно облизнулась, из чего я сделала вывод, что она сама блины любит, и на крестьянку так зыркнула, что та, похоже, насчёт своей съедобности задумалась, и, уж ничего более не говоря, тронула лошадку.
Я заранее прижмурилась, ожидая адского тележного скрипа, но скрип был тихонький. Всё-таки да, восприятие...