Весь отряд поскакал за ворота.
— Ну, берегись, Костя-князь! — Мурза обернулся, пригрозил плетью.
Князь некоторое время смотрел ему вслед и вдруг, откинув голову, звонко рассмеялся.
— Погодь-ка, Семен Миколаевич, — сказал губастый Еремейка, доселе поддерживавший купца, и отпустил его локоть.
— Прости и меня, — проговорил Дементий, державший под руку купца с другой стороны.
Оставив купца, оба бросились за ворота, где, яростно нахлестывая коней, отряд Бурытая врезался в толпу.
— Что ж, Данила, — сказал князь дружиннику, — помогайте ордынцам убраться во здравии.
Данила Белозерец блеснул белыми зубами, сказал лукаво:
— Надо помочь, княже, а то людишки наши распалятся да еще прибьют кого из них. Беды не оберешься.
И дружинники устремились к воротам.
Татарский отряд оказался стиснутым обозленными, разгоряченными людьми. Вчера, защищая своих близких, свои дома, только одиночки вступали в схватку с татарами, тут уже была толпа, сплоченная в одном устремлении. Во всадников летели камни, на них обрушивались дубины. Уже не с плетками — с обнаженными саблями воины крутились на храпящих лошадях. Княжеские дружинники уговаривали не делать зла ордынцам, но как-то так получилось, что там, где они оказывались, очередной визжащий татарин вылетал из седла.
Монаха Мину оттерли в сторону, плотно окружили. И тогда он бешено оскалился, откинул полу рясы и выхватил висевший на поясе тяжелый меч. Это было неожиданно, и люди смущенно отступили. Под рясой на монахе была еще кольчужная рубаха.
С тех пор как стал изгоем, поступил на службу в Орду, Мина видел от людей неодолимое отвращение к себе и потому в отместку еще больше зверел, старался пакостить бывшим единоверцам при каждом удобном случае. Заросший волосом, грузный, сейчас он был страшен; казалось, не человек — огромный зверь вступил в схватку.
В это время послышался голос губастого парня, работника ростовского купца, — Еремейки.
— Ну-кася, — добродушно говорил он, раздвигая людей и пробираясь к монаху. — Дайте, братцы, рассчитаться за Семена Миколаича.
Еремейке услужливо подсунули увесистую дубину. Помахивая ею, не остерегаясь, он пошел на Мину. Дерево и металл с сухим треском столкнулись в воздухе. От страшного удара меч вылетел у Мины, шлепнулся за спиной.
Десяток рук сразу же вцепилось в монаха, стащили с лошади. Но и на земле, с безоружным, нелегко было справиться с ним. Расшвыряв нападавших, он нагнулся, сбычившись, отыскивая очередную жертву.
— Погодь, братцы, отойдите-ка, не то зашибу в горячке.
Еремейка сцепился с монахом врукопашную, оба сопели, старались приспособиться половчее.
— Попомнишь Семена Миколаича, ростовского купца, — хрипло говорил парень.
Монах боролся молча. Наконец Еремейке удалось стиснуть шею противника мертвой хваткой. Мина рухнул.
На земле его и добили.
— Будешь помнить Костьку и Кудряша, — тяжело дыша, заключил Еремейка.
Едва ли половина татарского отряда вырвалась из толпы. Сам мурза намного опередил своих воинов — добрый конь нес его к Ахматовой слободе, а он, вне себя от злости, все стегал и стегал его.
— Други! — пронеслось по площади. — Поспешай в слободу! Изгоним сыроядцев из города!
— В слободу! — подхватили десятки голосов. — Освободим полоняников. Не оставим в неволе сестер и братьев!
Толпа с ревом покатилась к посадам.
На площади остались убитые и зашибленные в схватке. Спустя немного времени пришли сторожа, сложили тела на телегу. Постояли у истерзанного громоздкого тела монаха, потом подняли его и потащили к обрывистому берегу Которосли.
— Собакам на съедение, — пробормотал один из них. — Сойдет.
— Для продажной псины — кол из осины, — заключил второй старой поговоркой.
8
— Посмотри, что там такое, — сказал мастер Еким Фильке.
Гул нарастал волнами, как перекатный гром, сначала далекий, слабый, потом все ближе явственней. Истомившиеся пленники настороженно прислушивались; еще не сразу стало понятно, что надвигается рев бегущей толпы.
Филька прильнул к щели в загородке и оттуда прокричал испуганно:
— Ой, что творится! Ихний главный татарин брызгается слюной, колотит своих плеткой. Конь под ним весь в мыле. Другие бегают, лопочут что-то. Ворота запирают…
В запертые ворота уже грохали чем-то тяжелым: ворота сотрясались, трещали. Татарские воины грудились перед ними, перебегали с места на место, приседая, натягивая луки. Их суетливые движения выдавали смятение и неуверенность: пеший степняк не привычен к бою, а лошадей в слободе почти не оказалось — весь табун был на выпасе.