Он повернулся ко мне.
— Ты занимаешься творчеством?
— Да, — выдавила я, — я музыкант. Играю на гитаре. У меня скоро будет группа.
— Думаю, ты можешь писать чудесные баллады.
Я с трудом сдержала раздражение.
Когда мы вышли из кабинета, мама сразу выдохнула резко, освобожденно. Папа даже улыбнулся и подбросил в руке ключи от машины, как будто мы прошли какое-то испытание. А я тащилась за ними по коридору и бубнила себе под нос. Для них главное было услышать одно-единственное слово: «здорова». Мои слова, страхи, вопросы — не имели значения.
Моя проблема осталась при мне. Ни таблеток, ни терапии, ни ответа. Толстый дядечка в очках говорил со мной, как с ребёнком. Меня не восприняли всерьёз. Я осталась с этой бедой один на один.
3. "Свобода"
Моё лето тянулось скучно. Лишь одно радостное событие его спасло: мы с Кириллом всё-таки собрали группу и нашли помещение для репетиций — подвал жилого дома. В гараже репетировать больше не получалось: он постоянно нужен был отцу Кирилла.
Местное КСК разрешило нам занять подвал, но с условием — привести его в порядок. Мы ухватились за шанс и пахали до ночи: выносили мусор, отмывали стены, кое-где наклеили обои, а трещины закрыли плакатами. Через пару недель там уже стояла вполне приличная база: старенькая, но рабочая аппаратура, собранная отовсюду, барабаны, комбики, пара диванов. Подвал пах пылью и сыростью, а сверху гулко проходили шаги жильцов — но нас это только веселило. Благо, они на нас не жаловались.
К нам присоединился басист Артур — высокий нескладный парень из религиозной семьи с вечной челкой на глазах. Он держал бас так, будто прятался за ним. А ещё вокалист Миша — харизматичный и шумный, живший на сцене даже вне её: он ввалился в подвал, сразу заорал строчку и хлопнул меня по плечу. Мы быстро поладили, хотя споров хватало: в каком строе играть, какой рифф круче, почему песня должна звучать именно так, а не иначе.
Главное, что три раза в неделю мы собирались на репетиции. Дисциплина, работа, шлифовка звука. И впервые за долгое время я чувствовала, что живу.
Мои песни, написанные вместе с Тенью, понравились ребятам. Постепенно из черновых демок мы сделали полноценные песни.
— «У каждой цели — своя возможность, у каждой боли — своя мечта». Это круто, Ли! В этой строчке даже не вздумай что-то менять! — восхищались ребята на одной из репетиций.
В такие моменты я ощущала себя особенной, талантливой и нужной миру.
Стоит ли говорить, что в спорах о музыке рядом со мной всегда стояла Тень? Именно она подсказывала, какие слова выбрать. Я открывала рот — и тут же видела, как Тень качает головой, грозит пальцем: " Молчи. Слушай. Повторяй за мной". Я повторяла — и каждый раз выходила победителем.
— Слушай, это офигенный припев! — Артур стянул с лица чёлку и покачал головой. — Я думал, он сырой, а теперь прям качает.
— Конечно качает, — усмехнулась я, и Тень довольно кивнула где-то справа от меня.
— Ну-у… — Миша шумно вздохнул, готовясь спорить. — Куплет всё равно длинный. Надо резать!
— Ничего не надо! — я резко перебила его. Слова сами вылетели, как сумасшедшие. — Если урежем, потеряем драйв.
Миша прикусил губу и махнул рукой:
— Ладно, ладно, сделаем, как ты сказала.
И ребята опять посмотрели на меня как на лидера. Без Тени у меня бы ничего не вышло, я бы не могла вести конструктивный спор с правильным аргументами, а просто злилась и кричала, не в силах объяснить свою позицию. Моё сердце обливалось литрами горячей крови, когда я понимала это.
Всё лето я провела на репетициях. Споры, крики, хлопки по струнам, треск сломанных барабанных палочек. Кто-то гремел бутылкой газировки, кто-то ругался на фальшивую ноту, и в конце концов мы всё равно валились на диваны, уставшие, но счастливые.
— Вот это прогон! — Миша скакал по подвалу, как по сцене, — вы слышали, как у нас получилось?!
— Если бы не твоя фальшь, — буркнул Артур, было бы ещё лучше.
— Заткнись, зануда! — в Артура полетела барабанная палочка. Он еле увернулся. Мы дружно заржали.
А потом началась учёба. Она меня мало интересовала. Это была та часть моей жизни, где я никогда не слушала Тень. Сначала она пыталась вмешиваться, подсказывала, что ответить у доски, шептала формулы. Но я лишь раздражённо огрызалась. Вскоре и она фыркнула, отвернулась, махнув рукой на мой школьный бардак. И я была рада, потому что порой мне хотелось разбить себе голову о стену — лишь не слышать её нравоучений.
Я училась из рук вон плохо. Математика казалась китайской грамотой, физика — магией из параллельного мира, а литература… я её больше не любила.