— Я найду тебе репетитора, — мама говорила тихо, но в её голосе дрожали нервы.
— Не надо, – отрезала я.
— Надо! Ты совсем забросила учёбу. Музыка разрушит твою жизнь. Ты всё бросишь и останешься ни с чем!
— Это не жизнь! — я закричала в ответ, размахивая руками. — Жизнь — там, в подвале, где мы играем!
— Подвал?! Ты называешь это жизнью?!
— Да! — я почти захлебнулась воздухом. — Лучше подвал и гитара, чем твои дурацкие оценки и “перспективы”!
Мама тяжело вздохнула и резко села на стул. Я хлопнула дверью, убежала в свою комнату и плюхнулась на пол рядом с Тенью. Мы молча слушали музыку. Иногда слова взрослых ранят сильнее, чем любой гитарный рифф.
Мама изменилась — за одну ночь постарела лет на десять. Кожа стала ещё бледнее, тоньше, будто через неё просвечивали невысказанные тревоги.
Я стала замечать странности в разговорах родителей. Их общение превратилось в короткие, сухие фразы.
— Ты купил хлеб?
— Да.
— Когда уйдешь?
— После обеда.
Слова были точными, но пустыми. Между ними всегда незримо сидел кто-то третий, отделяя их друг от друга. Молчаливый, тяжёлый, и я не могла его увидеть, только ощущала каждый клеткой.
Неужели у них больше нет тем для разговоров? Неужели я и мои странности стали настолько привычными, что о них даже больше не спорят?
Седьмой класс я закончила с трудом, перебиваясь с двоек на тройки. С началом учебного года мы стали реже репетировать и постепенно теряли контакт. Но однажды всё же выступили на местном концерте. Моё первое публичное выступление.
Я так волновалась, что пальцы дрожали, а дыхание сбивалось.
“Главное, не забудь партию” — твердил внутренний голос. Но стоило загудеть колонкам, руки сами вспомнили, что делать. В зале кто-то заорал раньше времени, кто-то засмеялся и даже захлопал, но я упрямо держала ритм. В первом ряду стояла Тень. Люди проходили сквозь неё, а она кивала мне, как дирижёр.
— Неплохо для первого раза, — сказал Артур за кулисам, поправляя чёлку.
— Ты чуть не убила меня этим выступлением, — хохотнул Миша.
— Зато никто не ушёл, все нас слушали, — я вытерла вспотевшие ладони о джинсы.
Тень улыбнулась —да, я видела эту призрачную улыбку — и сердце ударило так, словно это она только что играла вместо меня.
Дома по вечерам всё чаще слышались приглушённые голоса. Я подолгу сидела в комнате, но сквозь двери доносились обрывки:
— Ты опять задержался…
— Работа. У меня рейсы.
— Всё время рейсы.
— Не при ребёнке.
А дальше — тишина.
Мама выглядела уставшей, папа всё больше работал. Я боялась спросить. У нас не было принято лезть в разговоры взрослых. Я ведь ещё маленькая. Маленькая, наивная девочка с гитарой и глупыми мечтами.
Любопытство тянуло узнать, но я только сильнее закрывалась в себе. Эти мысли давили, загоняли в бесконечную тревогу. Тогда я начала писать рассказы и стихи — прятала их в ящик стола, под учебники и тетради, скрывала от чужих глаз.
Хотя могла бы и не прятать. Всё равно моими чувствами никто не интересовался.
Со временем родители перестали меня замечать. Я жила своей отдельной жизнью, но эта свобода была тяжёлой и пустой.
Раньше мама строго проверяла дневник, отчитывала за тройки, ворчала про репетитора. А теперь она забыла, что её дочь учится в школе. Я сама однажды протянула ей тетрадь:
— Хочешь посмотреть? Сочинение. Я думаю, хорошо написала. Как ты думаешь?
Она подняла красные глаза, потом устало махнула рукой:
— Делай как знаешь.
Я снова покрасила волосы и заявила, что больше не пойду в парикмахерскую — хочу отрастить чёлку, чтобы выглядеть старше.
— Хорошо, — сказала мама, даже не глядя. — Твоё дело.
Я смотрела на неё в ожидании привычной вспышки — но её не было. Мама сдалась. Я победила.
Сначала я обрадовалась: наконец-то свобода. Но радость была странной, она сопровождалась ощущением, что кто-то посторонний смотрел на меня изнутри, следил за каждым шагом. Мне стало легче дышать, но и тревожно — пустота вокруг родителей давила так же сильно, как раньше их контроль.
Я ещё не знала простой истины: свободу нельзя давать человеку без мозгов. Одиночество может быть куда страшнее любых ограничений.
К концу учебного года мои оценки были настолько плохи, что меня чуть не оставили на второй год.
И тогда вмешалась Тень. Она явилась в пышном платье, стала выше ростом. Она явилась прямо из той тревоги, что меня сковывала.