Дни превратились в липкое месиво. Я лежала в кровати, не ела, забыла про душ, не прикасалась к инструменту, который когда-то был моим продолжением. Книги пылились на полке. Даже свет от окна стал невыносим: он резал глаза, напоминая, что снаружи есть жизнь, которая мне больше не интересна. Я закрыла окна плотными шторами, погрузив комнату в искусственный сумрак — уютную темноту, где можно было хотя бы на время притвориться, что меня нет.
Родители думали, что я заболела. Они шептались в коридоре — я слышала их сквозь приоткрытую дверь:
— Может, врача вызвать? — тревожный мамин шёпот.
— Да подожди. Пусть отлежится, — устало отвечал папа.
Иногда приносили еду, ставили тарелку на край стола и сразу уходили, как от заразной. Я притворялась спящей. Дело было не в температуре и не в кашле. Меня разъедало другое — невидимое, вязкое. Оно обволакивало изнутри густым дымом и медленно вытаскивало душу. Я лежала в темноте, слушала собственное тяжёлое дыхание, считала удары сердца и сомневалась: жива ли ещё.
Этот Новый год оказался самым мерзким в моей жизни. Мы сыграли отвратительно.
Глеб за барабанами то и дело сбивался с ритма. Я отчаянно жестикулировала ему: «Соберись!», но он упрямо смотрел мимо меня, как будто играл в пустом зале — один, в своём мире.
Вера взяла микрофон и взвыла так фальшиво, что у меня зубы свело.
— Тише, тише! — прошипела я, но её голос только крепчал, хрипел, ломался.
Мне хотелось зажать себе уши не только от боли, но и от жгучего стыда. Я заранее знала, что ничего хорошего не выйдет — ещё задолго до концерта мне было всё равно. Но даже я не представляла, что будет настолько плохо.
После концерта мы вывалились на улицу. Морозный пар вырывался изо рта, гитары глухо гремели в чехлах. Внутри ещё орал чей-то бит, но нас он уже не касался.
— Ну круто выступили, чё, — скривилась Вера, натягивая тяжёлую косуху на худенькие плечи. — Позор на весь зал.
— Ты сама в микрофон орала как бешеная! Тебе что, ухо прищемили? — огрызнулась я.
— А ты где была весь месяц? — Вера шагнула ближе, глаза метали искры. — Мы новые песни толком не отрепетировали. Ты не приходила, материал не скинула — и нам пришлось ковыряться вслепую!
— Да ладно, — хрипло вставил Глеб, раскручивая палочку в пальцах. — Я сбивался, потому что рядом не было тебя. Обычно ты считаешь вместе со мной, держишь ритм. А сейчас — провал полный.
— Я вам что, костыль?! — сорвалось у меня. — Может, сами научитесь играть, а не висеть на мне?!
— Очень удобно, ага, — Вера резко развернулась. Короткие белые волосы очертили круг в воздухе. — Ты забила, а крайними сделала нас.
— Забила?! — у меня пересохло во рту. — Если бы не я, этой группы вообще бы не было! Я таскала вас на сцены, я песни писала, я всё…
— Да никто не отрицает! — Глеб хлопнул палочками по железной мусорке — та оглушающе зазвенела. — Но если ты не приходишь на репетиции, всё летит к чёрту. Мы не твой аккомпанемент, поняла?
Слова били больнее фальшивых нот. И ведь чёрт возьми, в их логике было железо: если фронтмен забил на репы, с чего бы остальным напрягаться?
Мы ещё пару минут огрызались, но потом все выдохлись. Мороз пробирал до костей, и ссора постепенно превратилась в глухое ворчание.
— Ладно, — буркнула Вера, закуривая и пряча руки в карманы. — Дальше так не потянет. Если хочешь быть фронтменом — приходи. Если нет — скажи честно, и будем решать без тебя.
Я кивнула, глядя в снег под ногами. В голове отчётливо зазвучали слова: «терпение, провалы и труды — всё это лишь шаги, а не катастрофа. Без них нет роста, без них всё бессмысленно». Эти слова кололи, но и отрезвляли.
— Я больше не пропущу ни одной репетиции, — выдавила я.
Глеб только кивнул, а Вера скептически прищурилась, но промолчала.
***
Зайдя в квартиру Ярослава, я едва сдерживала слёзы. Меня встретила Рита в шикарном красном платье на бретельках. От неё пахло ванилью и вишней. Я же оделась как на прогулку: простая чёрная футболка и рваные синие джинсы. Мы обнялись и обменялись подарками.
— Смотри, какие обои! — щебетала Рита, заводя меня за руку в комнату. — Я сама выбирала, зелёненькие! Сюда ещё линолеум положим, новый стол нам папа мой купит! Я уже жду не дождусь, когда здесь красиво станет!
Она закружилась посреди комнаты.
Перед моими глазами мелькнула коробка с новым телефоном в изящной руке Риты с красными ногтями. Она счастливо рассмеялась:
— Смотри, что мне Ярик подарил!
Она говорила быстро, сияла глазами, а я кивала и улыбалась так, чтобы не дрогнуло лицо. Сердце сжималось — я видела перед собой ту же комнату, но в памяти всплывало совсем другое утро: чужая девушка, чужая ложь, и моё молчание.