Он снова постучал ручкой по блокноту:
— Прими эту мысль — и многое встанет на свои места.
Я опустила взгляд. На его бумаге остались лишь кривые линии и отметки, а у меня в голове — гул.
"Она — это я?" — хотелось рассмеяться, но смех застрял где-то в груди, рядом с комком обиды. Я упрямо повторяла себе: нет, он не понимает. Она другая. Она чужая. Но чем больше я это думала, тем сильнее дрожал воздух вокруг.
Думая эти мысли я молча кивала, делая вид, что соглашаюсь. Но внутри знала твёрдо: она не была мной. Я убедилась в этом не раз.
От его слов не стало ни легче, ни хуже. Я просто приняла их к сведению — и продолжила свой план.
Новый январь встретил лютыми морозами и затейливыми узорами на окнах. Деревья за стеклом стояли в инее, будто покрытые белой плесенью. Школу то и дело отменяли, чему я была несказанно рада: у меня появилось время.
Я запиралась в комнате и садилась на край кровати. Тишина стояла вязкая, почти звенящая. Я делала глубокий вдох, задерживала его до боли — пока в висках не начинало гулко стучать сердце. Только тогда закрывала глаза.
Сначала передо мной плавала чернота. Потом в ней проступала лестница. Сырая, каменная. Я шагала вниз — раз, два… ступени тянули глубже. На пятидесятой темнота становилась плотной, как ткань, и я знала: надо идти дальше.
Но в этот раз всё шло иначе. Моё воображение притупилось, стало тусклым, плоским. Если прежде я с лёгкостью входила в вондер, теперь силы фантазии не хватало. Я оказывалась в том же лиминальном пространстве, но оно выглядело как картина, нарисованная чёрным карандашом и частично стёртая ластиком. Я доходила до двери — и замирала, глядя на неё.
Холодная железка была заперта на замок. Меня туда не пускали. Сколько бы я ни дёргала ручку, она не поддавалась. В слезах я возвращалась обратно. Неужели я настолько испортилась, что даже там, в пространстве моего собственного воображения, меня больше не хотят видеть?
Каждый день я возвращалась. Спускалась вниз. Считала ступени. Их становилось всё больше — тридцать, сорок, пятьдесят, сто. Они вытягивались, подобно резине, и дрожали под ногами, будто насмехались.
Пространство вокруг выцветало. Стиралось. Мир становился серым и бумажным, как испорченный чертёж.
Что я должна сделать, чтобы попасть туда? Никто не дал мне подсказки.
Я умоляла Тень — во сне, мысленно, наяву. «Приди. Скажи. Направь».
Но она не пришла.
Я билась о глухую стену, пока не осталось сил.
И в конце просто опустилась на ступеньку и замерла.
Сдалась.
Приближался мой день рождения. У меня было только одно желание: провести его в одиночестве. Но все остальные на это желание наплевали. Я снова проживала свои картонные будни, лишь иногда разбавляя их гитарными переборами. Музыка держала меня на плаву. Я нырнула в неё целиком, забыв об учёбе. Прогуливала уроки, списывала домашку у одноклассников — так кое-как держалась на плаву в школе. Дома изображала прилежность; родители давно перестали проверять.
Я всегда находила лазейку, чтобы уйти от реальности, и музыка оказалась самым сладким побегом. Я писала песни, репетировала с группой — и это принесло результат.
— Да ты опять мимо! — рявкнула я на Глеба, когда он в третий раз сбился на том же месте.
— Это не я, — огрызнулся он, бросая палочки на барабаны. — Ты сама играешь как парализованная!
— Да, конечно! — я шагнула к нему ближе, сжимая гитару так, будто сейчас огрею. — Кто у нас вообще ритм держать должен? Я или ты?
— Может, хватит? — вмешалась Вера, поправляя микрофон. — Мы же не на войне, а в репетиционной.
— Да, завязывайте уже! Только и делаете, что орёте! — недовольно бросил Арс, перебирая толстые струны баса.
Несколько секунд мы сверлили друг друга взглядами. Воздух звенел от напряжения. И тут — всё сработало. Глеб ударил по барабанам так, что стены дрогнули, я подхватила тяжёлым риффом, Вера крикнула в микрофон. Звук оказался сырым, злым, но цельным. И я впервые за долгое время почувствовала: да, у нас есть шанс.
Тень оказалась права. Она когда-то сказала: «Ты преуспеешь там, куда направишь свои силы и внимание». Тогда я не понимала, а теперь — понимала хорошо.
Чем увереннее звучала моя музыка, тем сильнее осыпались школьные оценки. Баланса не было.
Своё пятнадцатилетие я встречала со странными чувствами. Поздравления звучали вокруг — голоса друзей, родственников, вспышки телефонов, — а я видела всё как сквозь прозрачную запотевшую ширму. Радости не было. Прошло полгода с тех пор, как я потеряла себя, и теперь по миру бродила лишь пустая оболочка.
В кафе пахло кофе и пирогами. За столом шумели друзья.
— С днём рождения, любимая! — сияла Рита, протягивая коробочку. Внутри — серебряная цепочка с крестом, холодная на ощупь. Рядом стоял Ярослав, одобрительно кивая, будто это его праздник.