Если кто-то исчезает, его не сразу начинают искать. Сначала думают: загулял, задержался у друзей, выключил телефон. Мама хватится только на следующий день, когда выяснится, что меня не было ни у Риты, ни на репетиции. Полиция тоже не спешит: ждут трое суток, прежде чем признать пропажу.
Потом — объявления, паблики, фотографии. Волонтёры будут прочёсывать окраины. В комментариях напишут гадости, не удержавшись: «а что вы хотели с таким видом». А потом всё утихнет. Город забудет, как забывает обо всех. У людей нет своей жизни — вот они и цепляются за чужие.
Я часто думаю о письмах, которые так и не были написаны. О словах, которые живут внутри и ждут выхода. Иногда они будто дышат во мне, толкаются, просятся наружу. Может, когда-нибудь я их выпущу — и всё станет легче.
Я медленно спустилась вниз, внимательно следя за каждым шагом. Ботинки покрылись пылью, щёки жгло ветром, дрожащие ноги едва держали тяжёлое тело. Передо мной возвышалось здание: серые стены с трещинами, полуразрушенные, пустые оконные проёмы, похожие на злобные чёрные глаза. От каждого порыва ветра осыпалась штукатурка, и природа неторопливо довершала начатый распад. Хрупкий, как человеческая судьба.
Иногда мне казалось: мы все живём в таких вот недостроенных домах — пустых, брошенных, никому не нужных. Может быть, именно там, в одиночестве, и скрывается ответ на вопрос, который никто так и не смог мне дать.
Добравшись до дома, я сразу принялась за дело. Взяла лист бумаги — чистый, холодный, будто ждавший своей участи — и начала писать. Про последние два года. Про группу. Про Ярослава. Про родителей. Про то, как постепенно втянулась в выпивку. Про то, как жизнь стала казаться прогнившей изнутри. И про то, что сама я — ничем не лучше.
Я написала, что ухожу искать себя. Что, может быть, однажды вернусь — но уже другой. А может и нет.
Слова текли рекой. Рука уставала, пальцы сводило, но я не могла остановиться: каждая буква была весомой, живой, несла часть моей правды. Я аккуратно сложила письмо и спрятала в дальний угол ящика, под гору старых тетрадей и блокнотов, откладывая на потом то, что всё равно должно произойти.
У меня было время. Всего немного.
Прошло два дня, и вся школа уже жила подготовкой к празднику: суетой, взволнованными разговорами, сборами денег на подарки учителям. Я молча отдала последние карманные деньги на общий подарок классной. Всё равно они никогда не задерживались у меня надолго.
Время растянулось. Я ловила себя на том, что считаю минуты — они сами складывались в отсчёт. Мысли были как разорванные страницы из разных книг, и только одна линия оставалась чёткой — план. Всё остальное: голоса, лица, уроки — расплывалось, как плохо сфокусированное фото.
Я сидела за последней партой, уставившись в окно. Стекло отражало смутный силуэт — я почти не различала в нём себя. И смотреть в зеркало давно не хотелось. Зачем?
На одном из уроков мне сунули записку. Бумага мятая, буквы кривые, будто писала торопливая курица:
«Лия, ну и вид у тебя! Приведи себя в порядок, голову помой, я тебе шампунь подарю! Косметику дам, накрасишься, тональником мешки замажешь!»
Я прочитала, смяла листок в тугой комок. С хрустом, похожим на треск хрупких костей. Потом без особой цели метнула в сторону — прямо в белобрысый затылок Оли. Попала. Она машинально дёрнулась, потрогала затылок и обернулась, но я уже отводила взгляд. Комок глухо упал на пол.
Я впервые за долгое время улыбнулась. Пусть даже так.
Никто не понял, почему я усмехнулась. Да и какая, собственно, разница?
Ореховые глаза — расширенные, растерянные — уставились на меня, пока я едва сдерживала смех, прикусывая кулак. Стоило прозвенеть звонку, как Оля тут же подлетела, вцепившись в моё плечо.
— Ты чё, с ума сошла?! У тебя нормально всё? Дома проблемы? Может, помощь нужна? — шепелявила она, наклоняясь слишком близко; её приторно-сладкие духи резали воздух. — Ты эту футболку уже неделю не снимаешь, ходишь как… бомж, молчишь. Может, к психологу заглянем, а?
Я резко дёрнулась, оттолкнув её руку.
— У меня всё нормально, поняла? Отстань. Я пошутила! Ты написала мне хрень — я вот так и ответила. Всё. Ещё вопросы? — выдала я, глядя прямо в её глаза.
Она стояла с раскрытым ртом, как карась в аквариуме, которому неожиданно перекрыли воздух. Класс украдкой поглядывал, но никто не вмешался.
Я усмехнулась. И плевать, что подумает Оля. И плевать, что подумает весь класс.
Она резко схватила меня за локоть и вывела из кабинета.
— Лия, ты… ты охренела! — наконец нашлось у неё слово.
— Да, я охренела! Потому что на меня всем плевать! Всем пофиг, что со мной происходит! Вид у меня видите ли не тот! А что у меня в душе творится — никто спросить не хочет? — голос дрожал, я почувствовала, как ком подступает к горлу. — Скоро вы об этом все пожалеете!