Забавно: как я боюсь за свою жизнь.
Мною двигало одно любопытство: зачем Тень развернула меня? Почему не позволила уйти?
Я шла мимо унылых пятиэтажек, встречая редких прохожих. Кто-то выгуливал собаку, кто-то торопливо возвращался с работы, кто-то просто бродил, совершая вечерний «променад», как называет это бабушка. Люди странно косились на меня, и я тут же отводила взгляд, как только наши глаза встречались.
Я остановилась у стеклянной стены магазина. Сдёрнула маску и капюшон. Подсвеченное лампами стекло вернуло мне жалкое отражение: спутанные серые волосы, грязные джинсы, потёки туши пятнами на щеках и подбородке. Честно — меня можно было ставить в огород вместо пугала. Я резко натянула капюшон — грязно-фиолетовый, растянутый, с чужим запахом улицы, — и пошла дальше, уткнувшись взглядом в асфальт.
Я никогда не забуду этот момент: дрожащие, грязные пальцы, нажимающие кнопки домофона.
Чей-то громкий, резкий крик из динамика:
— Кто?! Кто там ещё?!
Я чуть не захлебнулась собственным голосом:
— Это я…
***
Я пулей влетела в подъезд и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетела на пятый этаж. Дверь в квартиру распахнута настежь. Изнутри — крики, плач, звон посуды, хлопанье дверцами.
Там полно народа, мелькнула обрывочная мысль.
С замирающим сердцем я шагнула в прихожую. Чёрный коврик с облупившейся надписью Welcome был завален обувью — сапоги, каблуки, чьи-то старые кеды. Этажерку слева никто даже не заметил. Я задела ботинок и чуть не споткнулась.
Шум становился плотнее, громче. Я не могла разобрать, что именно происходит — это был коктейль из отчаяния, злости, паники и облегчения. Воздух густой, как сироп: духи, еда, лекарства, слёзы. В горле подкатило — меня чуть не вывернуло. Это точно был не праздник. Это походило на похороны, только живые ещё не успели понять, кто умер.
Я осторожно шагнула вперёд, стараясь не шуметь.
И тут из зала вылетела тётя Люба — сестра мамы. Её щёки пылали лишним слоем алых румян. Сальные русые волосы собраны в небрежный хвост.
— Лена! Лена, иди сюда! — голос взвился и треснул. — Глянь, явилась красавица наша! Давай, звони в полицию, говори — нашлась! Бросай свой корвалол, не время! Я ж тебе сто раз говорила: у них в этом возрасте чёрт-те что в голове! Ни ума, ни фантазии, ни тормозов! Мне ли не знать — у самой трое таких! Говорила же: смотри, с кем она шляется! Проверяй её! А ты?! Упустила девчонку!
Насчёт фантазии она ошибалась. Но каждое слово било — в грудь, в лицо, по ногам. Я стояла, сжав кулаки, и чувствовала, как с каждой репликой становлюсь меньше, мельче, будто сдуваюсь.
Издалека послышались быстрые шаги. Через секунду из кухни вылетела мама — бледная, растрёпанная, с покрасневшими глазами. Она не заметила поворот и с силой ударилась плечом об угол.
Резкий запах накрыл меня — алкоголь, валерьянка и что-то сердечное, пронзительное.
— Лия! Доченька! — она вцепилась в меня так, что хрустнули рёбра. Голос дрожал и срывался. — Господи, ты живая! Кто тебя заставил? Они тебя тронули?! Били? Где ты была?! Мы всех обзвонили — подружек, группу, одноклассников всех, полицию! Телефон отключила — я места себе не находила!
Она торопливо закатывала мне рукава, заглядывала за воротник, трогала волосы, подняла подбородок. Её пальцы были холодные, шершавые, цепкие, как щупальца. Сбивчиво лепетала про секты, закрытые паблики, гладила по голове. По щекам текли крупные слёзы, смешиваясь с помадой и перегаром, густым и липким.
Я стояла мраморной статуей. Без единого слова.
Из кухни доносились голоса. Шум. Гул. И вот появился папа. Он был будто высохший: впалые серые глаза, осунувшееся лицо, напряжённая линия рта. Его густые брови нахмурились, на лбу выступили капли пота. Он медленно подошёл, обнял меня — без лишних слов, сдержанно, но я почувствовала, как его руки дрожат.
— Я надеюсь, — сказал он тихо, но твёрдо, — ты объяснишь нам, что это было.
Папа говорил так отстранённо, так холодно, что мне показалось, будто кто-то медленно залил меня изнутри ледяной водой. Я осознала: всё, что произошло — объятия мамы, слова тёти Любы, появление папы — уложилось буквально в несколько секунд, но для меня время застыло, превратившись в вязкий, липкий кисель.
Из кухни, один за другим, потянулись гости. Возглавляла это печальное шествие заплаканная бабушка. Её белые, короткие кудряшки дрожали, будто её трясли за плечи чьи-то невидимые руки. На ней были чёрные брюки и красная блузка — её обычный «праздничный наряд», как нож в сердце: слишком яркий для такого вечера. За ней шла мамина подруга с работы, тётя Олеся — женщина с высушенным, как пергамент, телом, обесцвеченными волосами и лицом, которое не двигалось из-за ботокса.