Они окружили меня плотным кольцом, как зомби, не давая ни снять грязные кеды, ни стянуть с себя худи, пропитанное улицей.
— Где ты была, Лия?! — выкрикнула бабушка тоном командира, хватая меня за локоть. — Изволь объясниться!
— Ты хоть понимаешь, что мы тут чуть не умерли от страха?! — перебила её тётя Люба.
— Господи, ну что с тобой? — донёсся чей-то дрожащий голос.
— Записку зачем оставила? Ты мать чуть с ума не свела!
— Ты хоть ела? Посмотрите, какая бледная!
Фразы сыпались со всех сторон, накладывались одна на другую, превращаясь в один гул, похожий на шум воды в раковине. Я лишь переводила взгляд с одного лица на другое, цепляясь за детали: дрожащие губы бабушки, вспыхивающие глаза тёти, папины нахмуренные брови.
Вопросы душили, как тяжёлое шерстяное одеяло, под которым невозможно дышать. И тогда я тихо, глухо сказала:
— Я не хочу сейчас говорить.
И я пошла в ванную. Закрывая за собой дверь, успела бросить взгляд на маму. Она стояла, сжимая в руках записку. Её глаза — мокрые, красные, полные вопросов — смотрели прямо на меня. И мне показалось, что в них открылась бездна. Я понимала: у меня не хватит ни сил, ни воображения, чтобы когда-нибудь по-настоящему постичь, что она чувствует. Может быть, я никогда этого и не узнаю.
Гомон на кухне не стихал до глубокой ночи.
Мне дали снотворное и уложили в чистую кровать. Я натянула на себя любимую чёрную пижаму с костями — анатомически правильный скелет, я проверяла когда-то в интернете. Это знание придавало странную уверенность, будто я защищена чужой кожей. Сон накрыл мгновенно, без сновидений, как камнем в воду.
Утро началось с тишины. Папа ходил по квартире мимо меня, будто мимо стены. Сухие шаги. Запах его сигарет, впитавшийся в футболку. Он не смотрел в мою сторону. Мама суетилась: села рядом, аккуратно потянула за мои спутанные волосы. Несколько прядей она отрезала ножницами — тихий «щёлк», и пряди падают на пол.
— Потерпи, — сказала она. Голос хрипел, будто она простудилась.
Я сидела на табурете, пальцы дрожали, как у ребёнка в первый день школы. Вернуться бы назад — я бы не сделала того, что сделала. Но времени назад не бывает.
Кофе обжёг горло, круассан крошился в руках, как пенопласт. За всё утро родители перекинулись друг с другом всего парой слов. Воздух в квартире висел густой, как перед грозой.
Кожа на руках болела, покрытая красной сыпью от ветра. Фоновая тревога не отпускала меня ни на секунду. Я думала о маме. Я же написала в той записке всё, абсолютно всё. Даже о том, что я знаю об измене Ярослава. О том, как мы с Ритой напивались. О том, как я банально и глупо я предала её, какой трусихой и дурой себя чувствую, как легко он меня обманул.
У психолога я провела два часа. Именно там впервые услышала словосочетание «кризисное поведение». Прозвучало так, будто у меня есть диагноз, только без бумажки. Я пожалела, что не спрятала тетради или, лучше, не сожгла их к чёртовой матери: родители, конечно, всё нашли и прочитали. Теперь эти страницы работали против меня. Психолог ловко апеллировал ими — у него появились новые козыри.
Он сидел напротив, привычно уткнувшись в блокнот. Я же, в чёрной футболке, скрестив руки, покачивала ногой — носок ботинка ходил туда-сюда, как маятник. Казалось, в комнате тикали сразу два метронома: мой ботинок и его ручка, которая не отрывалась от бумаги. Внешне он был спокоен, но мне чудилось: он волнуется. Может, жалеет, что в прошлый раз не разглядел «симптомов». А может, их и правда тогда не было.
Я так и не рассказала ему про Тень. Она больше не появлялась после заброшки. Она ждала.
Наша встреча закончилась долгим разговором психолога с мамой. Из другой комнаты я слышала их лишь обрывками, хоть и старалась прислушаться.
— Я не врач, — говорил он, делая паузы между словами, — диагнозы я не ставлю. Но у меня есть подозрения… плохие подозрения. Вам стоит обратиться к психиатру. Исключить. Или, не дай бог, подтвердить.
— Господи, — сорвался мамин голос. — Но… но ведь всё не так плохо? Она просто… просто подросток!
— Подростки бывают разные, — ответил он мягко, но убедительно.— У вашей дочери слишком много тревожных сигналов, чтобы закрывать на них глаза.
Когда мы выходили, лицо мамы могло по цвету соперничать со свежей побеленной стеной. А папа… Папа злился. Ещё чуть-чуть — и точно вышел бы из себя.
— Это всё твоя дурацкая музыка! — папа шипел сквозь зубы, лицо его налилось кровью. — И друзья твои — идиоты! Найду всех, придушу к чёртовой матери! Чёрте что творит — пьёт, из дома сбегает! С тобой могло случиться всё что угодно! Ты вообще головой думаешь?!