— Ах ты… — прорычал он, будто я оскорбила его этим движением.
Он вцепился сильнее, с такой яростью, что в запястье будто вонзились железные зубья, до синевы, до невыносимой боли.
— Думаешь, сильная? — прошипел он.
Он снова накинулся. Последнее, что я успела увидеть, — его лицо: без улыбки, злое, чужое. Потом всё утонуло в липкой, вязкой тьме.
***
Тело проснулось с тупой, тяжёлой болью.
Ну и бредовый же сон был, надо же было так напиться, — пронеслось в голове.
Голову раскалывало со всех сторон. В животе подёргивало тошнотой.
Ноги дрожали. Когда я села на край дивана, натянув джинсы. Что-то случилось. Детали выплывали кусками, словно я видела чужой сон.
Я медленно поднялась. Желудок тут же подпрыгнул к горлу. На полу возле дивана я нашла свой серый лонгслив. Дрожа от холода, я его надела.
— Эй… где все?.. — из меня вырвался чужой, хриплый голос.
Мир вокруг походил на сломанные качели. Сквозь гул в ушах и яростный стук сердца в висках я прислушивалась — напрасно. Ни смеха, ни шагов, только тишина, тянущаяся, как паутина.
Взгляд упал вниз. Ковёр в проплешинах плыл, двоился, будто издевался. Я зажмурилась, чтобы не видеть. Пальцы дрожали, когда я дёрнула молнию на джинсах, застёгивая.
На кухне должен быть кто-то. Должен. Я сделаю шаг, спрошу, пойму…
Но резкая волна подкатила к горлу. Меня согнуло, и я, спотыкаясь, бросилась в уборную.
Там почему-то лежал мой рюкзак. Я достала те самые леденцы. На всякий случай отправила в рот сразу два.
— Надеюсь, мне это поможет…
В коридоре послышались тихие шаги. Кто-то медленно шёл, мягко наступая на линолеум, явно боялся нарушить тишину.
Я прижалась спиной к холодной бетонной стене, сжимая рюкзак так, что костяшки побелели. В голове метались безумные картины: вот сейчас дверь распахнётся — и зайдёт он. Сердце колотилось так громко, что казалось — оно выдаст меня.
— И долго ты тут сидеть будешь? - голос врезался в уши, заглушая стук сердца в висках.
Взгляд метался от двери к ванне, по стенам с облупленной голубой плиткой, от стиральной машины к корзине для белья. Здесь негде спрятаться. Некуда бежать. На двери ни замка, ни щеколды. У меня только один выход: бежать из квартиры. От уборной до входной двери — два шага. Я успею. Пока он не дошёл.
— Ну же!
Все эти мысли пронеслись в голове за долю секунды. Я вскочила с места, обняв рюкзак. Открыла дверь. И вскрикнула. Взгляд зацепился за что-то чёрное. Оно было прямо под ногами.
— Чёрт! Ты меня напугал! — крикнула я. Кот уставился на меня жёлтыми глазами-блюдцами.
Я подбежала к двери. Дёрнула. Конечно — закрыто. На что я рассчитывала?! Резкий запах дерматина бил в нос, пальцы нащупали замок. Я повернула ручку. Дверь поддалась. Не помня себя, я схватила куртку с вешалки, запрыгнула в ботинки.
Ещё шаг — и я уже неслась вниз по лестнице.
Воздух ударил в лицо. Лестница звенела под ногами. За спиной — сухой щелчок двери.
9. Небо над нами
— Лия! Максим! Собирайте игрушки, едем в парк! — голос папы прозвучал так ясно, что я вздрогнула от радости.
Он стоял в дверях моей комнаты, аккуратно поправляя манжеты на рукавах голубой рубашки — той самой, в которой он выглядел особенно нарядным. На лице играла улыбка — тёплая, как солнечный свет, от которого хочется расправить плечи.
Сквозь окно лился свет, тот самый, который взрослые уже не замечают. Он ложился на пол золотыми полосами, и делал всё вокруг чуточку теплее и ярче. Пахло пылью, нагретым деревом и чем-то домашним, неуловимым — утро точно знало, что нас ждёт праздник.
В груди щекотало предвкушение: парк, мороженое, свежий ветер и смех на аттракционах. Всё хорошее начиналось с его голоса в дверях.
Мне восемь, Максу — два. Он сидел на ковре, окружённый армией плюшевых зверей, и кормил их из пластиковой ложки. Выглядел до смешного серьёзным. Серо-голубые глаза, такие же, как у меня, кажутся огромными на его круглом лице, а светлые, почти белые волосы ловят солнечные блики. Забавная ямочка на подбородке придаёт ему вид кукольного пупса.
Я подскакиваю к полке, хватаю свой неизменный рюкзачок — без него в парк идти всё равно что на лошадь без седла. В спешке закидываю туда Максиного белого зайца с пуговкой вместо одного глаза. Заяц пахнет молоком и ирисками — его запах всегда оставался в коляске, как метка нашего маленького мира.
Хоть я и ждала этого события целую вечность и была готова пулей вылететь из комнаты, ритуал я не забыла. Возле кровати стояла старая папина гитара — немного потёртая, с царапинами на корпусе. Я провела пальцем по самой тонкой струне. Она отозвалась высоким звоном, будто кто-то щёлкнул по хрусталю. Звук разлетелся по комнате, дрогнул в солнечных лучах и запрыгнул прямо в грудь — туда, где уже бушевало нетерпеливое счастье. Всё. Теперь можно идти.