— Быстрее, путешественники! — сказал папа, хлопнув в ладоши.
Макса он подхватил одной рукой — легко, будто он ничего не весил, — и тот залился смехом.
Мне протянул вторую ладонь. Я вцепилась в неё обеими руками — как в спасательный круг, как в что-то абсолютно надёжное и вечное. В его ладони было то самое тепло, способное прогонять любые страхи.
Перед самым выходом мама заплела мне тугую косичку-колосок, несмотря на мои протесты — я хотела два весёлых хвоста, как у героинь мультиков.
— Техника безопасности. Нельзя, чтоб на каруселях волосы торчали, — сказала она своим спокойным, неоспоримым тоном, продолжая ловко переплетать пряди. Её руки двигались быстро и уверенно — мягкие, пахнущие ванильным кремом. Косичка стянула голову почти как шлем, но внутри всё равно кружился вихрь предвкушения.
Через полчаса мы уже стояли у входа в парк аттракционов. Нос тут же уловил запах жареного сахара и тёплого попкорна — густой, сладкий, как будто сам воздух стал десертом. Над головой пульсировала музыка, перемешанная с визгами детей и весёлым гулом толпы. Огромное колесо обозрения медленно вращалось над верхушками деревьев, как луна в полдень. Мыльные пузыри лопались прямо у лица, оставляя на коже прохладные поцелуи, а связки воздушных шаров тянулись вверх, точно хотели внести небо с собой.
Папа, как всегда, первым делом купил нам по сладкой вате. Макс схватил свою двумя руками, уткнулся в неё, и через секунду от него остались только глаза, выглядывающие из сахарного облака. Он моргал сквозь липкие пряди, похожий на маленького енота в засаде. Я расхохоталась так, что заболел живот.
Папа, изображая серьёзную медицинскую бригаду, аккуратно вытирал ему щёки салфеткой, как хирург в разгар ответственной операции. Макс визжал и извивался, а папа притворно ворчал:
— Потерпите, молодой человек, это срочно, — и подмигивал мне.
Всё вокруг гудело, искрилось и кружилось, сам воздух был наполнен праздником. Я шла рядом с папой, стараясь точно попасть в ритм его шагов — раз, два, раз, два, как в некой важной семейной процессии. Каждый его шаг задавал темп всему миру. Внутри расправлялись крылья, лёгкие и уверенные, как у птицы, которая точно знает, куда летит.
Мама догнала нас, торопливо убирая выбившуюся прядь за ухо. На ней лёгкое летнее платье в мелкий цветочек и её любимая соломенная шляпа с широкими полями — она, как обычно, сползла набок, придавая маме вид беззаботной путешественницы. Щёки у мамы порозовели от быстрой ходьбы, глаза сияли так, будто весь этот день был её маленьким заговором счастья.
— Вы что, без меня решили все аттракционы захватить? — сказала она, задев папу плечом.
— Опоздавшие пассажиры — в хвост очереди! —улыбнулся он, глядя на меня с широкой улыбкой.
Мама засмеялась, запрокинув голову, так искренне и заразительно, что продавец шариков за их спинами обернулся. Папа обнял её за плечи, легко и естественно, как будто это движение было продолжением дыхания, чем-то естественным, не требующим ни слов, ни повода.
Мы двинулись дальше по аллее. Макс сидел в коляске, размахивая ватой как флагом. Я шла рядом, держась за папину руку, а мама с другой стороны смеялась над каждым его комментарием, будто и правда верила в наш “великий поход по чудесам”.
Асфальт плавился под ногами, но жара не трогала меня. Белая панамка спасала от солнца, сладкая газировка — от жары, а чувство праздника — от всего остального. Я наотрез отказалась надевать платье и теперь гордо вышагивала в лёгких розовых шортах и футболке с котёнком того же цвета.
На карусели мама села рядом со мной, и, когда лошади плавно тронулись, вдруг подняла руки вверх, точно так же, как визжащие от восторга дети вокруг. Я сделала то же самое. Её платье закружилось в потоке воздуха, светлые волосы выскользнули из-под шляпы и колыхались. Она выглядела так, словно летит — свободная, счастливая, сияющая.
Папа стоял внизу, щурясь от солнца и махая нам рукой.
В тот момент казалось, что день никогда не закончится. Что музыка будет звучать вечно, сладкая вата не растает, а мамино платье не перестанет кружиться. Что всё — её смех, папины тёплые ладони, солнечные зайчики на асфальте, щёки Макса, блестящие от сахара, — навсегда останется именно таким. Неразрушимым. Незыблемым.