Попроси прощения. Хоть раз. Переступи. Ты виновата.
Я медленно обхватила холодную ручку. Металл врезался в ладонь. Щёлк — дверь поддалась. Я толкнула её и, затаив дыхание, шагнула внутрь. На цыпочках — как ребёнок, который знает: его сейчас будут наказывать.
Скинула куртку. Рюкзак сорвался с плеча и грохнулся на пол. Звук прозвенел в тишине, как выстрел.
— О, явилась… — Голос из кухни разрезал воздух. Скрипнул стул. Шорох тапок приближался. Я даже не заметила, как мама оказалась рядом. Красных халат мелькнул в проёме — и она прямо передо мной.
— Иди переодевайся. Потом на кухню. Будем разговаривать, — её слова ударили в лицо, как мокрая тряпка.
Ни слова больше. Только резкий разворот, шаги прочь, красная ткань — и тишина, от которой дрожали колени.
Кажется, леденцы помогли — перегара мама не уловила. Хотя от неё самой пахло не лучше: они с папой тоже «отметили».
— Бабушке позвони! Хоть спасибо скажи за подарок! И тёте Любе! А то так вчера и не явилась — всей семьёй ждали! — донеслось вслед, когда я уже хлопнула дверью.
На кровати громоздились два пёстрых пакета. Внутри — косметика, вещи. Опять. Я резко захлопнула их и запихнула в шкаф, не глядя.
Я вывалила рюкзак на кровать. Содержимое рассыпалось, как внутренности. Тетрадки, ручки, ключи, жвачка, леденцы Риты. На всякий случай я закинула в рот ещё парочку.… По телу пробежал холод. Телефона нет. Я перевернула рюкзак, потрясла. Пусто.
По спине пробежал холодок.
Изнутри давило какое-то гадкое чувство — не страх, не боль, не тоска, а всё сразу, смешанное в комок, который не поддавался объяснению. Казалось, я сама стала чужой. Тело налилось тяжестью, будто меня залили изнутри холодным бетоном. Мир вокруг — не настоящий, картонный, подкрашенный, но пустой.
Я ущипнула запястье. Резкая боль вернула дыхание. Красное пятно расплылось на коже. Взгляд пополз выше, к рукаву… я не помнила, как закатала его — на коже проступали синевато-зелёные пятна и ссадины.
В панике я схватила пижаму с длинными рукавами и убежала в ванную. Заперлась. Свалила грязные вещи в корзину.
Опустила глаза — и сердце провалилось. Всё тело — карта синяков. Я смотрела и не понимала: моё ли оно? Под кожей ныло, саднило, особенно там, где прежде никогда не болело. Живот тянуло странной тупой болью, которая шла в ноги и поясницу.
Я включила душ. Тёплые струи текли по ногам, разбегались прозрачными дорожками. Иногда среди них мерцали крошечные красные искры. Или мне показалось? Я прищурилась, и на миг всё исчезло — только вода. Но через секунду снова мелькнуло красное.
Я опустилась прямо в ванну, тяжело осела на холодное дно. Вцепилась пальцами в край. Казалось, если отпущу — рухну.
В дверь постучали.
— У тебя там всё нормально? — голос мамы глухо пробился сквозь стену.
— Да… Просто месячные начались, — прохрипела я, поспешно выключая воду.
Я схватила мочалку и вылила на неё половину бутылки геля для душа. Запах клубники наполнил ванную, навязчивый, приторный. Пена ложилась на кожу, но вместо облегчения жгла, царапала. Казалось, у меня нет кожи — только обнажённые нервы, реагирующие на малейшее прикосновение.
Я вышла из ванной и прошмыгнула в комнату. Включила компьютер. В соцсетях висело несколько сообщений. Я открыла только одно — от Арса.
“Слушай тут есть движуха. В пятницу в Беркуте выступаем! Давай? Мы до тебя дозвониться не можем у нас все в деле даже Веру отпустили хоть ей вчера влетело от предков!”
На секунду я оживилась. Пальцы дрожали, когда я набирала ответ:
“А давай! Сегодня соберёмся, сет прогоним? Времени мало. Заодно пару песен с альбома сыграем, раз концерт разрешили!”
Арс ответил почти сразу:
“В 7 на репетиции тебя ждём”
Я посмотрела на часы. Пять вечера. Я принялась упаковывать гитару в чехол. Туда же сунула пару медиаторов, уронив их на пол, и листки с аккордами.
— Куда ты собралась опять? — раздалось за спиной.
— На репетицию, мам. В пятницу концерт, — бросила я, оборачиваясь.
—А ну иди-ка сюда, живо! — мама жестом указала куда-то на кухню. — В ванную зайди!
В комнате стало холодно. Мне захотелось провалится сквозь пол. Я не смогла ответить — зубы дрожали, горло сковала судорога.
— Что это? — мама держала в руках мои джинсы.
— Джинсы… ты же видишь.
— Вижу. А это что с ними? Ты где была? Что вы там пили?
— Я была у Риты, мам… Ничего мы не пили. А это… — я посмотрела на джинсы и замерла от ужаса.