Тень. Она всегда стояла возле фонарного столба с резным узором — витиеватые листья, переплетающиеся лозы, а на вершине — старый светильник с мутным стеклом, излучающий слабое золотистое сияние. В этом свете лицо Тени казалось почти настоящим, почти видимым: тонкие черты, впалые скулы, длинные волосы, чёрные глаза, в которых жила печаль — слишком глубокая для обычного воображения. При встрече она кивала плавно, почти церемониально, приветствуя меня в моих собственных владениях.
Сначала наши разговоры были короткими — простые фразы, придуманные мной. Всё шло по моим правилам, и я чувствовала себя хозяйкой этого мира. Но однажды всё изменилось.
Она начала жить своей жизнью — говорить то, чего я не писала, делать то, что не укладывалось в придуманный мной характер. Поначалу мне это нравилось: она стала другом, советником, почти психотерапевтом. Я делилась с ней тем, о чём не могла рассказать никому — ни друзьям, ни родителям.
Её голос был точной копией моего — грудной альт с лёгкой хрипотцой. Слушать его было странно, почти пугающе: я разговаривала с отражением, которое обрело собственную волю. Иногда она тянула слова, смакуя паузы; иногда говорила быстро, с торопливой сбивчивостью. Всё чаще я ловила себя на том, что не знаю, где заканчиваются мои мысли и начинаются её. Её слова отзывались эхом в груди, проходили сквозь рёбра, дрожью отдавались в кончиках пальцев. Это было ощущение полного зеркала — не только голоса, но и интонаций, привычек, дыхания, близких до боли, как шрам под кожей. И чем больше я слушала её, тем сильнее растворялась, теряя границы между нами.
Однажды она сказала:
— Мне здесь стало тесно. Здесь так… одиноко. Встретимся у тебя.
— Хорошо, до встречи, — ответила я, не понимая, на что соглашаюсь.
— Нам нужен перерыв. Примерно неделя. Дай себе отдохнуть. Не трогай меня. Я сама приду и позову.
Я кивнула и открыла дверь. Она скрипнула — протяжно, влажно, хрипло. Металл с трудом отрывался от застывшего времени.. Внутри меня что-то оборвалось: раньше здесь не было никаких звуков, кроме голоса Тени. Это выбило меня из равновесия. Ладони покрылись липким потом, по телу прошла дрожь. Всё зашло слишком далеко. Это уже было трудно назвать игрой. Но пути назад не осталось. Ни в одной инструкции не было сказано, как это прекратить.
В день нашей последней встречи в вондере я поклялась: больше никогда туда не заходить. При одной только мысли об этом меня охватывала паника: ладони мгновенно сырели, дыхание сбивалось и хватало воздух, бронхи сжимала невидимая холодная рука. Больше не вернусь, — сказала я себе. Я распоряжаюсь этим местом. Это моё воображение. Я — автор. Я — главнокомандующий. Всё под контролем.
Всю неделю я жила самой обыкновенной жизнью школьницы, утопая в рутине: утром — зубрёжка, школа, контрольные. Музыка, друзья. О тульпе больше никто не заговаривал. Казалось, мы все начали взрослеть. Детские шалости ещё случались, но всё реже — Новый год что-то изменил в нас. Наверное, сбылось тихое желание родителей: «Пусть они наконец перестанут играть в глупости». И вот — они перестали.
А я? Я тоже пыталась жить обычной жизнью. Но где-то на краю сознания всегда оставался её голос — низкий, грудной… мой голос.
Однажды, тихим зимним вечером в конце января, я сидела в своей комнате, закутанная в тёплый синий плед с узором снежинок, и читала «Алису в Стране чудес». Все томики По и Лавкрафта, что были у меня, давно потеряли новизну: обложки помялись, страницы впитали в себя случайные капли чая. Я перечитывала их столько раз, что сюжеты прочно отпечатались в памяти. И вот решила вернуться к любимой истории детства.
За окном лениво кружился снег. Фонари рисовали на стенах мягкие золотистые пятна. Комнату заполняла вязкая, почти осязаемая тишина.
Родители ушли в гости — «только для взрослых», сказали они. Я не обиделась. У меня были книги. И тишина.
Я перелистывала страницу за страницей и почти добралась до чаепития у Шляпника, когда ощутила рядом чьё-то присутствие. Не шаги. Не дыхание. Просто чужое бытие в пространстве, которое должно было быть только моим. Это были не родители — я знала. Посторонние сюда бы не попадали: дверь была заперта на все замки.