Рита кивнула резко, почти облегчённо, и тут же заговорила о всякой ерунде: о новой кофте, о сложном параграфе по истории, который вряд ли выучит. Я сидела, растягивая уголки губ в улыбке, но внутри всё рушилось.
В тот момент я пожалела, что открыла рот. И поклялась себе — больше никогда. Больше — никому.
Сильнее всего по мне ударило осознание: мои разговоры с Тенью не остаются незамеченными. Как бы я ни старалась скрыть тульпу, как бы ни прятала — всё зря. Именно она причина моих проблем. Из-за неё я для всех ненормальная, психопатка, которой нельзя верить.
А что, если я и правда психопатка? Я ведь была уверена: все наши диалоги — мысленные. Вслух я говорила только тогда, когда точно никого рядом не было. Но я же читала: безумный никогда не признает себя безумным. И никогда не поймёт, что с ним не так. Он не контролирует ни свои слова, ни свои действия.
Рита попрощалась скомкано, отвлекаясь на звонок. Встала, на ходу натянула куртку. На прощание — быстрая, дежурная улыбка и лёгкий взмах рукой.
И я ясно почувствовала: она знает больше, чем говорит. Знала и про планы ребят вышвырнуть меня из группы, и про то, что все считают меня больной. Тогда зачем дружила? Называла лучшей подругой. Из жалости что ли? Я не хочу жалости. Лучше искреннее презрение, чем фальшивая забота. Всё равно долго притворяться не получится.
— Ты сама всё выдала, — тихо, но твёрдо сказала Тень за моей спиной. — Рита даже не спросила ничего. Ни “как дела”, ни про тот вечер. А ты решила рассказать сама. Когда я говорила, что стоит кому-то довериться, я совсем не это имела в виду. Не расстраивайся. Люди вырастают из дружбы, как из любимой одежды: нравится — да, но она уже изношена и не подходит.
— Ну… ладно, может и правда, — пробормотала я тихо, больше себе, чем ей.
Мимо моего столика прошла девушка. Она споткнулась о стул, едва не уронив поднос, и косо посмотрела на меня, вскинув тонкие брови. Лицо её выражало лёгкое недоумение, смешанное с осторожной осуждающей усмешкой.
Дыхание встало в горле: я разговариваю с тульпой вслух. Прямо здесь, в кафе, среди людей, которые видят только меня. В груди подскочил странный, холодный ком — страх, стыд, паника одновременно.
У меня нет контроля над собой. И это пугало куда сильнее, чем насмешки, чем утраченная дружба.
Щёки вспыхнули так, будто меня поймали на чём-то постыдном. Я резко встала, схватила рюкзак, торопливо натянула куртку и почти бегом выскочила из кафе.
На улице оказалось холоднее, чем я ожидала, ветер ударил в лицо, словно издевался: “беги, всё равно не спрячешься.” Я шла быстро, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этих взглядов, от косых усмешек и… от тени, которая теперь казалась ещё реальнее.
Дверь хлопнула у меня за спиной, и я оказалась в знакомой тишине квартиры. В прихожей пахло лекарствами и чем-то влажным, больничным. С кухни доносился голос мамы — ровный, уставший, тихий.
Я прошла в зал, бросила рюкзак на диван. В моей комнате горел свет. Через приоткрытую дверь я увидела бабушку. Мама метнулась из кухни с подносом в руках. Она только торопливо поздоровалась со мной, пробормотала что-то про обед и скрылась в комнате. Я пошла за ней — хотела взять гитару и кое-какие вещи. Бабушка сидела на моей кровати и не замечала меня. По спине пополз холод. Мама сидела рядом, уговаривая её поесть.
— Лен…ну зачем… Зачем было чужую семью рушить… остался бы там… Он же с сыном тогда…
Бабушка говорила с трудом, проглатывая и забывая слова. Фразы выходили рваными, но почему-то врезались мне в память.
— Успокойся. Что попало говоришь, — шепнула мама, — Лия, ты что там ищешь?
— Гитару. И тетради взять надо. Папа не всё принёс.
— Иди переодевайся и за стол, уже остыло всё, пока ты шла. Бабушке покой нужен.
Я молча вышла, забыв про вещи. В груди висел тяжелый камень. Я понимала: бабушка больна, её мозг после инсульта мог путать прошлое с настоящим, а правду — с выдумкой. Но всё равно в её словах что-то задело. Почему от меня всегда что-то скрывают? Даже в семье. Есть что-то, чего я не знаю — о родителях, о маме, обо всём. И никакая интуиция тут не поможет. Для них я либо больная, либо маленькая, либо слабая. Только не та, кому можно доверить правду.
Наспех пообедав, я принялась за уроки — нехотя, медленно, со злостью. Сегодня Оля, прищурившись, показала мне пальцем на предполагаемого автора записки — того самого парня из параллели, который громче всех смеялся надо мной в столовой. Я уже поднялась, чтобы подойти к нему, но Тень остановила меня.