— Будь выше этого. — твёрдо сказала она. Если ты подойдёшь и выразишь эмоции — он будет только рад. Он этого и ждёт. Своей злостью ты только подчеркнёшь его правоту. Правоту, которой нет.
Вечером, сидя дома за столом, я ловила себя на одной и той же мысли: куда можно сбежать. И каждый раз приходила к одному и тому же выводу — некуда. Я в клетке. Из которой добровольно не выберусь.
***
Весна тянулась как мутная, застоявшаяся вода, в которой завелась плесень. В один из дней я пришла после ПМПК и украдкой разглядывала заключение.
“Эмоционально-волевая незрелость. Трудности в социализации. Рекомендовано: обучение в рамках общеобразовательной программы, сопровождение школьного психолога, индивидуальный подход учителей”.
Я лишь ухмыльнулась, пряча лист в файловую папку. В переводе с канцелярского на человеческий это означало: меня никуда не переведут. Учиться буду в той же школе, в том же классе. Только теперь все учителя знают, что я “особенная”.
И это уже не радовало. Лучше бы перевели. В школу, где учатся такие же потерянные, как я. Где нет «особенных», потому что особенные — все.
Был поход к психиатру. Очередной умный дядя, чем-то похожий на того психолога, объявил, что тяжёлых психических отклонений нет, и выписал антидепрессанты, вручив родителям рецепт. Мой расчет провалился: сильных психотропных препаратов, которые обычно назначают при галлюцинациях, я так и не получила.
С тех пор каждое утро начиналось с маминых напоминаний о лекарствах. Я кивала, а потом наблюдала, как белые кругляшки исчезают в канализации. Прошлое таблетками не исправишь. Родители натворили чёрте что, а теперь пытаются «чинить» меня. Смешно. Болезни разума не лечатся лекарствами. Мне нужно не это. Мне нужно хотя бы немного личного пространства.
«Недолгое» проживание бабушки у нас растянулось уже почти на месяц. Мамин отпуск заканчивался, и это тревожило меня так, что никакие таблетки точно не помогли бы.
Был и визит к гинекологу. Я готова была провалиться сквозь асфальт, слиться со стеной, стать её частью. Или просто умереть на месте.
До сих пор помню этот кабинет — белый, как выскобленный, с запахом антисептика, который въедался в кожу. Там веяло стерильностью и бездушием. Я стояла за ширмой, натягивая джинсы, и слушала, как в другом углу кабинета шуршит бумага. Врач что-то записывала, сверяла, читала. До осмотра она задавала мне кучу вопросов, а я с трудом выдавливала ответы из деревянного горла.
Мама ждала в коридоре, бездумно листая какие-то видео в телефоне.
— Подожди здесь, — сказала врач с почти дружелюбной улыбкой. Она показала на стул возле кабинета. — Мне нужно поговорить с твоей мамой.
Я послушно села, сжалась в комок. Они зашли внутрь. Дверь прикрылась, но не до конца. Обрывки фраз просачивались наружу.
— В целом всё спокойно, воспалений нет… — врач говорила буднично, почти без интонаций. — Но плева повреждена. Давность определить невозможно.
— Что?.. — мама вскрикнула так, что я вздрогнула.
— Такое бывает, — врач понизила голос, переходя на «свойский» тон. — Может быть от половой жизни, от физической нагрузки, а у некоторых и с рождения такая особенность строения. Определить точно, сама понимаешь, нельзя.
Мама шумно втянула воздух.
— Ты за ней смотри, время сейчас такое… — добавила врач мягче. — В карту запишу: “Здорова, жалоб нет”.
Я сидела, вжимаясь в стену, и никак не могла понять: зачем мама повела меня именно к своей знакомой? Наверняка они учились вместе или пересекались в больнице. А у нас любое слово тут же становится поводом для сплетен. И ты вмиг оказываешься объектом пересудов, даже если особо не высовываешься. Остальное за тебя придумают. Перевернут. Обернут против тебя. Даже не разобравшись.
Тогда я твёрдо решила: больше никогда никому ничего не рассказывать. Только тишина. Только молчание. Молчаливых не трогают. К молчаливым не прицепишься.
В тот же вечер я листала ленту в соцсетях. На фото — знакомые лица. Вера, Арс и Глеб на сцене «Беркута», радостно обнимаются, даже фотографа не замечают. Дальше — они же, на каком-то другом концерте, скачут по сцене, как будто мир принадлежит им.
А ведь говорили: без меня и шагу не ступят. Чёртовы лицемеры.
«Она вырастет рядом с тобой».
Да, рядом. Но не для меня.
Зачем я вообще смотрю эти фотки с концерта?! Уже тянулась нажать на крестик — и вдруг вижу Риту.
Она не одна.
Её спутник вызвал у меня приступ тошноты. Неприятный ком повис в горле. На каждом случайном кадре он обнимает её за талию, впивается пальцами, как ребёнок в игрушку. Маленькие глаза — зелёные, как пластиковая ёлка — на одном фото смотрят прямо в камеру. Только цвет волос изменился: теперь тёмно-каштановый, делает его старше лет на десять.