Глава 4
– Сперли ведро-то. Не, ну надо же? Кому тут ведро-то мешало? – возмущался Эльмир на следующее утро.
Айхылу сидела в тени забора, рвала травинки и стыдливо смотрела в синие раскалённое небо. Теперь было отчего стыдиться. В ясном свете дня её ошалелое бегство выглядело нестерпимо смешно. «Купилась на деревенские байки не хуже этих малолеток» – укоряла себя.
– Может он просто ехал по своим делам? Вот он наверно опешил – усмехнулась Айхылу и тряхнула головой с досады. Какого же ему было созерцать её позорное бегство и не менее позорный прыжок в грядку? А не надорвался ли со смеху, от того, как городская шарахнулась при виде коня? – а забор покрепче бабкиного будет. Выдержал…
– Вот, вот он и спёр! Точно, не местный же. Наши у своих воровать не станут. Да и на ведро смотреть жалко, даже в металл, поди, не примут – рассуждал Эльмир, важно шагая вдоль забора.
Они ждали бабку, та с утра решила ехать в соседнюю деревню за кумысом. Айхылу, как её крепостная, обязана была сопровождать, а Эльмир, как её пособник, отвезти. Тут же нашлись ещё попутчики. Деревня словно жила одним единым умом, и к обеду собралось три машины стариков и молодняка, желавших прокатиться в жаркий денёк до соседей и закупиться кумысом, потолковать, а может даже выпить.
Бабка всех торопила, попрекая леностью и медлительность. Её ничуть не волновало, что она и стала причиной задержки, потому что всё ей было не так. Айхылу даже не вникала в её сбивчивые окрики, таскала яйца, которые они планировали вручить какой-то подруге бабули в той деревне, натягивала платок на голову, чтобы не напекло.
К часу дня шумная компания наконец двинулась в путь. В машину Эльмира подсели ещё и Гузель с Ляйсан, и их бойкая тётка Зифа. Болтливая, смешливая женщина сорока лет, лепетала всю дорогу о том, что муж с вахты привёз ей в подарок шубу, а куда она в шубе летом пойдёт, не сказал. Проблема была серьёзная, но совершенно недооценённая остальными пассажирами, в особенности бабкой Зухрой. Та только фыркнула и пару раз обозвала тётку Зифу дурой, при том на чистом русском.
– Вот эти трое – братья Мустафины, это их отец коней держит, голов сто наверно – рассказывала Гузель, тыкая пальцем в сторону троих взрослых парней, что вышли встречать гостей.
Парни здоровались, вели народ под крышу большого деревянного ангара. Айхылу озиралась, ища глазами сама не зная кого. Лошади лениво бродили за кривым забором, щипали жухлую траву, помахивали длинными хвостами и все были «на одно лицо», как отметила про себя Айхылу.
– Красивые они. Старший уже женат, в городе живет. Младшие работают, тоже в городе, в Сибае, но вроде не женаты. Вот тот, что помладше, вообще хорошенький – указывала Ляйсан на паренька, что нёс две бутылки кумыса.
Айхылу на дух не переносила кумыс, но сегодня покорно пила. Бабуле стоило разок зыркнуть на внучку своими дьяволиными глазищами, и та присосалась к бутылке намертво.
Младший и впрямь был хорош собой: высокий, мускулистый, с орлиным носом и глубоко посаженными глазами. В глазах читалось лёгкое презрение, а руки поигрывали снятыми с коня поводьями, как плетью. Что-то в нём было отталкивающее, но Айхылу не разобрала, что именно.
Вокруг царила необъяснимая суматоха. Почти все болтали на башкирском, громко смеялись, шутливо выругивались. Вскоре из дома вышел хозяин – высокий с большим раздутым животом мужчина лет пятидесяти важно шёл к гостям, а за ним мелко семенила жена, утирая красные ладошки о замызганный чем-то фартук.
Айхылу стояла в сторонке с любопытством наблюдая за новым для неё действом большого башкирского схода. Рядышком шумно шептались Гузель и Ляйсан, в который раз очарованные красотой братьев Мустафиных. Позабытый всеми Эльмир беззаботно упивался кумысом, на моложавых усиках оставалась белёсая полоса.
– Оботрись хоть, свинота – поддела его Айхылу, и Эльмир послушно утёр лицо краем рубашки и по щекам побежал стыдливый румянец.
Солнце припекало, стрекотали кузнечики, а народ всё никак не мог наговориться. Тут и там разливался хохот, делились сплетнями, порицали от всей души власти. Потом мужчины пошли смотреть лошадей, а Айхылу дёрнула за рукав жена Мустафина. В лице её просматривалась накопленная годами усталость, узнавались материны заломы морщин от частых слёз. В остальном она ничем не отличалась от остальных женщин. С годами чуть располнела, чуть сгорбилась. Смеялась, как и все звонко, но уже не по–девичьи, а руки вечно прятались под фартуком.