– Мама, ты не дура, не говори так, это он сорвался просто. Пройдёт, выжди недельку и снова приползёт – Айхылу изучала мутную воду в тазу, где малы посуду, на веранде шумела бабуля, насылая проклятия на всех известных ей людей. Мать плакала – мам, ну хватит, правда.
– Всё, всё не плачу. Ведь он держится, я поговорю с ним, надо просто побольше говорить с ним, он сразу другой становится.
Айхылу закатила глаза, не веря, ни себе ни матери, что они ведут такой разговор. Бежать бы им от него без оглядки, да что-то их всегда держит.
– Мам, а почему твои родители против были? – трубка затихает.
– Тебе Зифа сказала? Ну я так и знала, что растреплется – слёзы сменились едкой злобой, которая сочилась в каждом слове.
– Да никто мне ничего не говорил. Просто он же местный, почему…
– Он сидевший, сидел за… повесили на него изнасилование какой-то девки с Баймака, а потом видимо прознали, что не он, а ты поди докажи моей матери, что он не такой, – отрывисто говорила мать. Айхылу опустила одну ладонь в воду и сжала холодный металл ножа, – не насиловал он её. Ну разок они может целовались, он сам мне рассказывал. Тогда отец мой жив был, так что сразу сказал, чтобы духу его тут не было. Фанис не такой, нет-нет, пьёт, но, чтобы баб насиловать.
– А ты что свечку держала? – резко спросила Айхылу, но, как и все остальные мать её не слушала и продолжала свое.
– Это город его испортил и та девка. Липла к нему как банный лист к заднице. Он три года отсидел, а как вышел мы сразу уехали подальше от греха. Мать тогда от меня открестилась, а отец и вовсе перестал общаться. А я ведь по любви, по большой…
– Эльмир, а ты в любовь веришь? – они сидели как привыкли за баней, прячась от солнца, которое клонилось к закату. Эльмир пытался курить, что у него выходило плохо и он постоянно кашлял.
– Как же они эту дрянь-то курят вообще? Любовь? Да, конечно, верю, а кто ж не верит.
Айхылу усмехнулась. Басай, каким бы оторванным не был от мира, казалось, был ближе всех к настоящей любви. Она видела, как бабуля снимала раз в неделю фотографию мужа со стены и протирала пыль, пуская скупую старушечью слезу. Она слышала слёзы матери, до сих пор любящей, до сих пор прощающей. Теперь казалось, что возвращение было это не то, чтобы неминуемо, а судьбоносно. Так и должно быть, только так.
– А ты когда-нибудь любил?
Эльмир выбросил сигарету и удивленно посмотрел на Айхылу.
– Всё-то тебе знать надо. Ну любил, может люблю даже – деловито говорил он – одноклассница моя, только вот я ей не нужен. Она вон, как ты, городская – саркастично добавил он и уронил голову на грудь – мужик у неё есть, лет на шесть старше, а ей вообще-то семнадцать, это незаконно.
– У любви есть возраст? – Эльмир почесал затылок – а лицо у любви есть?
– Ты чё такое спрашиваешь? Я не понимаю – он махнул рукой, – больная ты, то покос ей, то лицо любви. Ты бы лучше не в голове своей сидела, не фантазировала, а к Ринату присмотрелась. Все уже говорят, что вы отличная пара, даже бабуля одобряет.
– Конечно она одобряет, он ей самогон подгоняет – усмехнулась Айхылу, но Эльмир уже не слушал, шагал своей шаркающей походкой за баню и вскоре исчез из виду.
Половица скрипнула под босой ножкой, и Айхылу замерла. Прислушивалась к дому, к шороху за стенкой. Тишина, только цокот копыт за окном. Руки нащупали в темноте бабулину куртку для дойки коров, она пахла сеном и навозом, но Айхылу было не из чего выбирать. Она невольно торопилась, а потом только смекнула, что выходить в бабулиной сорочке совсем не презентабельно. Хотя в уме план был у неё иной – отвадить Сашу ездить сюда, но почему-то задачу эту надо было выполнять хотя бы в половину красивой. Уже на улице в свете фонаря она поняла, что бабулина куртка снижала её красоту процентов на двести, но возвращаться и лишний раз шуметь на веранде не хотелось. Она вышла к воротам, надев на босу ногу шлепанцы, влажная роса холодили кожу, ночной ветерок игриво трепал волосы.
Ворота с трудом поддались, тяжелая дверь отошла, и Айхылу боязливо просунулась в щель, потом выпрямилась и встала. Так близко, один на один она ещё с ним не была, а этот неспокойный конь нагонял страху, так что на внешний вид было давно плевать.
Конь перебирал копытами, Саша не выпускал поводья и смотрел на Айхылу задумчивыми глазами. Ни улыбки, ни слов, ни каких-то знаков с его стороны не было, он продолжал стоять на грунтовке, вперившись в дикие глаза Айхылу, а у той от его взгляда сердце в пятки уходило, и она готова была с визгами ринуться в дом, теряя на ходу шлепанцы. Но этот взгляд, он будто приковал её к месту и великих усилий стоило ей сделать первый шаг и ещё больших, чтобы заговорить.