К вечеру в синем небе тонкой струйкой потянулся дымок из трубы. Баню раскочегарили. Парни таскали вёдрами воду. Народ потихоньку разъезжался.
– Чёрного не продали, нет, больно вредный – ворчал старший Мустафин, закусывая зелёным лучком ледяную водку, – остальных хорошо взяли, сносные кони, всех Санька объезживал.
Айхылу собирала грязные чашки со стола, осторожно подслушивая разговор. Отец семейства предпочитал выражаться о работе на русском, а может присутствие потенциальной невестки заставляло выкаблучиваться, точно никто не знал.
– Ринату как раз на первоначальный взнос.
– Да я сам заработаю, ну чего ты, пап? – деловито спорил Ринат, косясь на Айхылу. Он следил, как тонкие загорелые ручки собирают стопку тарелок, облизывался словно кот на только снятую сметанку.
– А ты не важничай. Сегодня у тебя нет жены и детей, а завтра? Кто его знает, куда твоя дурья башка потянется. А жене уют нужен, крыша над головой, что ж она ждать, по-твоему, будет, когда ты там свои три копейки заработаешь? В деревне ещё дом надо ставить, не всё же время жить в городе? Надо к дому, к родне ближе быть – приговаривал отец и все с пониманием кивали – хорошо тебя мать воспитала – отметил Мустафин, окинув взглядом Айхылу.
– Ой, не говори, я без неё как без рук буду – поддакивала тётя Махзума, а бабуля гордилась, принимая слова скорее на свой счет, – и сготовит, и помоет, и слова поперёк не скажет, а где сейчас таких поискать? Вон глянь, эти две пигалицы опять улизнули, прости Зифушка, но племяшки твои.
– Да все в сестру пошли, на месте не усидят – хохотала тётка Зифа.
Айхылу направилась к дому, погружённая в свои мысли. По дороге её нагнал Ринат.
– Вы значит у нас остаётесь?
– У вас – выдохнула Айхылу понимая, что завтра её разбудят ни свет, ни заря и выдадут работу.
– Может погуляем после баньки? Я тебе ферму покажу – заискивал Ринат, но тут его окрикнул старший брат, – я зайду за тобой – и он убежал.
Айхылу поставила стопку чашек на землю и выдохнула, разминая затекшие руки. Из–под навеса доносился смех – хохотала тётка Зифа, только она так умела, что все лошади разом поднимали головы и осторожно осматривались. Кто-то подошёл со спины, Айхылу обернулась и вздрогнула. Саша тенью прошёл мимо, подхватил стопку тарелок и пошёл в дом, не проронив и слова. Она засеменила следом.
– Спасибо, я просто уже без рук, без ног и без спины. Такое себе жить в деревне – говорила она на кухне, когда Саша водрузил тарелки на стол. Потом глаза Айхылу расширились: он набирал в тазы воды и принимался мыть, засучивая рукава до локтей, – да я сама могу – прошептала она, и серые глаза грозно на неё посмотрели. Айхылу села на табурет, поглядывала то на Сашу, то на дверь, боясь, что кто-то придёт и нарушит этот удивительный момент, а может и скажет, чего такого, чего слышать ей не хотелось – хорошо, что чёрного не продали, а то, на чём бы ты ездил. Мне говорили, ты живёшь где-то на краю деревни? – Саша кивнул – там наверно тихо, хотя в деревне везде тихо, где нет тётки Зифы – она усмехнулась и услышала, как на веранде зашуршали шаги.
– А, Сашка, ты что ли у нас за хозяюшку? – шутливо говорила Махзума, входя в дом.
От неё пахло самогоном, осоловелые глаза ехидно осматривали кухню. Айхылу втянула голову в плечи, быстро встала и вышла. На веранде её охватила странная обида на себя саму, будто стыдилась она Сашу, стыдилась того, что приезжал он к ней ночами и медленно разузнавал все секреты.
В бане разморило. Гузель и Ляйсан перешептывались. Айхылу сидела на верхней полке и томилась жаром печи.
– Замуж за него собралась? – спросила Гузель.
– За кого? – уточнила Айхылу и посмотрела на двух сестричек.
– За Рината – обиженно добавила Ляйсан.
– Нет. Я вообще не здесь живу, если вы забыли – язвительно ответила она и принялась мыться.
– А Зухра-ханум говорит, что всё уже решено. Вот так значит? Ты же знала, что он мне нравится – продолжала Ляйсан.
Айхылу умывала лицо горячей водой, хотелось, чтобы весь мир заткнулся, чтобы все замолчали и не лезли к ней с подобными глупостями. Это шутовское сватовство перешло границу деревенских шуточек. Но молчал только Саша и без его молчания было одиноко, что не вязалась в молодом уме Айхылу, когда каждый, буквально каждый твердил, что для понимания двух сердце нужны слова, нужна речь. «Какой у него интересно голос?» думала Айхылу.
– Так не делается!
– Что? – встрепенулась она.