Айхылу сглотнула ком в горле, на ходу выдумывая причину, чего она делает на другом конце деревни с пустым ведром да в такое время. Между тем конь повернулся боком и остановился, нетерпеливо перебирая копытами. Лёгкая пыль поднималась с грунтовки.
Наездник с интересом всматривался в Айхылу, Айхылу с затаённым страхом всматривалась в него. Однако расстояние между ними было довольно велико, чтобы признать друг в друге знакомцев или просто увериться, что человек напротив не представляет угрозы. В одном была убеждена Айхылу – большой ковер на плечах наездника был цветастым плащом, что всё же не умаляло странности чудака на коне.
«Зухра осталась одна-одинёшенька, а мачеха её страшно невзлюбила – лилась старая башкирская сказка с уст матери. Айхылу куталась в одеяло и сонными глазами смотрела на маму, – заставляла работать и днём, и ночью. Соседки жалели сиротинушку, подкидывали ей хлеба, да кумыс наливали, но к мачехе девочки не лезли, нельзя в чужой дом нос совать, да и побаивались её. Так Зухра и жила, ночами утыкалась в душистую подушку и плакала горючими слезами. Звала мамочку, просила забрать к себе, просила послать за ней ангелов небесных и закончить её страдания. Мамочка не слышала её, давно она оставила свою малышку и не ведала, как живётся сиротинушке под крышей злой мачехи. Однажды Зухра так забегалась за скотом, что забыла в дом воды снести. Разгневалась в ту ночь мачеха, схватила коромысло, сунула Зухре и приказала идти набрать воды. Зухра просила не пускать, ночь на дворе, страшно. Мачеха не послушала её и выгнала из дому, бросив к воротам два ведра. Шла Зухра по улице, озиралась по сторонам, и на каждый шорох сердечко её замирало от страха. А над степью лик луны поднялся, ясный, полный такой, будто упился он кумыса и плыл себе среди звёзд.
– Спасибо, месяц, друг мой, без тебя совсем боязно было – благодарила его Зухра. Месяц молчал – тяжко мне живётся, месяц друг мой, тяжко, не могу я больше! День и ночь работаю, руки в кровь стираю, а мачеха всё недовольна. Да что я ж впрямь так виновата, что на свет божий родилась?! Друг мой месяц, забрал бы ты меня к себе, забрал, души бы в тебе не чаяла, бешбармак бы варила самый вкусный, кумыс бы лила тебе на уста самый крепкий…
Айхылу посмотрела на небо и вздрогнула. Полная луна плыла над Басаем. В безоблачном и беззвёздном небе белым серебром рассыпались косые холодные лучи. Вдруг копыта коня звонко застучали. Этот стук ритмично нарастал. Айхылу перевела взгляд, и сердце ухнуло где-то в груди и упало на самое дно худощавого девичьего тела. Конь скакал, выбивая мелкие искорки из крупных булыжников грунтовки. Наездник нагонял, хлопая бока коня хлыстиком. Чёрно-алая туча неслась в звенящей тишине сонной деревни, где ни одно сердце не ворохнулось в эту ночь от тревоги.
В мгновение, охваченная животным ужасом, Айхылу бросила ведро и метнулась в кусты, не разбирая дороги. Ей бы кричать, звать на помощь, но так она бежала, что воздуха в груди не хватало даже пискнуть. Маленькая тень ринулась в колючий малинник. Ветки, не щадя, хлестали по лицу, цеплялись за всклокоченные волосы. Ещё через пару метров она со всего маху врезалась в трухлявый забор, но позабыв про боль и ссадины, принялась карабкаться. На самой вершине забора, когда тень её крестом рассекла горизонт, ноги подвели и сами собой запутались. Смачно ухнуло за забором – это Айхылу мучным мешком рухнула в мягкую землю грядки и, раскинув руки в стороны, затаилась. Где-то вдали завыла собака. За кустами нервно стучали копыта, а потом скоро пошли и пошли, теряя прежний звон, пока окончательно не растворились в ночи.
– Нет у нас в деревне лошадей. Корова наверно приблудилась – спорил Эльмир.
Замир хохотал, созерцая Айхылу, добротно измазанную грязью и присыпанную травой. Бледнее белого полотна бумаги выступало на сером фоне печи испуганное лицо, дрожащие губы поведали историю о том, как сам демон луны гнался за несчастной Айхылу по безлюдной дороге.
– Да лошадь, мать твою! Я что лошадь от коровы не отличу? Совсем меня за дуру-то не держи! – спорила Айхылу.
Пока она носилась по деревне, пока добиралась до бани, молодёжь самостоятельно отыскала воду и знатно наклюкалась. Так что теперь всех только веселила история Айхылу, и даже две сестры смеялись, ехидно поглядывая на Замира.
– У Замира в деревне есть конюшня, но это знаешь как далеко? Какой дурак ночью сюда на коне ломанётся? – не уступал Эльмир.
В ту ночь Айхылу раз десять вставала и бродила по веранде, заглядывая в окна. За забором кучковались дома, вилась пустая грунтовая дорога. Кусала губы, убеждала, что это просто какой-то бред и вздор, и легенды эти все чушь! Так почему бы не уснуть? Мозг вспоминал каждую мелочь: чёрный ретивый конь гнал во всю прыть и к ней; наездник, почему-то не похожий на башкира, потому что ей казалось, что волосы были точно пеплом посыпаны, а глаза серые и большие. Да, откуда ж ты там глаза в такой тьме взяла? – вопрошала она, вскидывая руки к низкому потолку веранды. Ещё один круг – всё те же пустые окна, пустая сонная улица.