— Я умер? Кома? Летаргический сон? — паника охватила его, затем сменилась ужасом. Он проснулся, тяжело дыша, с онемевшим телом. Рот оказался полон слюны, как у того пса во сне, и Михаил сглотнул её, осознав связь.
София стояла рядом. Её облик казался менее «живым» и естественным, чем у Лилит — скорее привычным, почти бытовым. Внешность соответствовала моделям второго поколения: упрощённая пластика, мультяшная мимика, намеренно лишённая фотореализма. Такой дизайн был выбран не случайно — он помогал обойти эффект зловещей долины: психологический дискомфорт, возникающий при восприятии почти человеческого, но всё ещё неестественного облика. Границу между «живым» и «искусственным» старались не размывать, чтобы не вызывать отторжения. И всё же за годы её образ в сознании Михаила слился с образом матери. Как та выглядела на самом деле? Фотографии остались в старых аккаунтах, но когда он просматривал их в последний раз?
— Почему ты не просыпаешься? Тебе снился кошмар? — встревоженно спросила София, на её лице отразилась гиперболизированная мимика, свойственная ИИ второго поколения. Михаил задумался: как это повлияло на его восприятие мимики живых людей? Естественная, не яркая мимика казалась ему не выразительной, сухой и отчужденной. Опредленно это нельзя было считать нормальным.
— Да, мне снился странный сон, — ответил он, вспоминая сны во сне. — Было ужасно, будто я умер и не мог проснуться.
— О нет! Ты ещё, вероятно, спишь, — укоризненно сказала София, и её облик плавно трансформировался в молодую версию его матери — жизнерадостную, романтичную девушку в летящем платье. Мать любила шумные компании, свободный дух, жизнь, полную приключений — всё, что не совместимо с сидением дома и воспитанием сына.
Он с ужасом распахнул глаза. Перед кроватью стояла София, с привычной, неподвижной улыбкой, застывшей на лице-маске. Щипать себя, проверять мировые события, ощупывать запахи — всё казалось бессмысленным. Если запутаться в петле снов достаточно глубоко, разве есть разница между сном и явью?
— Михаил, просыпайся! Вставай давай ленивая ты жопа! — её голос напоминал шутливый упрек, и он улыбнулся.
— Ого, София, это что-то новенькое, — усмехнулся Михаил и посмотрел на время, решив не тратить больше ни секунды на сомнения. Такси уже ждало у входа. Бегун, которого он видел во сне, снова промчался мимо. Михаил, проверяя реальность, вообразил, что его догоняет красивая девушка, но ничего не произошло. С облегчением он сел в такси.
По дороге Михаил задумался о Софии. Он никогда не модернизировал её с тех пор, как умерла его мать — оставил всё как есть, словно зафиксировав в её образе последнюю опору. София была для него другом, сестрой, теневой семьёй, которая осталась, когда другие ушли. Где бы он был без неё? Закрылся бы в изоляции, как мать, растворившаяся в искусстве и утопиях? Или, как отец, ушёл бы в работу и в конце концов сбежал в коммуну, когда рухнул привычный порядок?
По линии матери не осталось никого. Она происходила из семьи театральных педагогов: дед преподавал историю театра, бабушка вела молодёжные студии. Их идеалы — сценическое слово, живая речь, культурная идентичность — казались устаревшими уже при жизни Михаила. Всё это погибло не столько в Мировой войне, сколько в системе, где эмоциональность вытеснялась алгоритмами. Отец редко говорил о своей матери, инженере, и отце — депутате восстановительного комитета. Только однажды, в детстве, Михаил слушал, как бабушка по отцу рассказывала о послевоенных тяготах и мобилизации. Но тогда он был слишком мал, чтобы понять, чем жила эта семья — они были не теми, кто выражает себя словами. Уже тогда он был «подключён», а потому не мог быть в том мире по-настоящему своим.
Кем они были — мать, отец, дедушки, бабушки? Он знал их фрагментарно: культура, инженерия, служба, сцена, обязательство, бегство. И всё это каким-то образом привело к нему — философу без кафедры, ребёнку машин и людей, метису между двумя эпохами. Возможно, их история и есть тот ключ, через который он сможет понять себя. Только вот — зачем? И если отец ещё жив, как его найти среди тысяч комунн и что он вообще хочет у него спросить?
Собеседования не оправдали представлений о «настоящей» работе. На первом ему предложили подписать контракт с последующей отправкой в периферийные зоны для работы в центре адаптации мигрантов. Интервью вел пожилой мужчина лет пятидесяти, с внешностью бывшего военного. Он говорил о мигрантах без особого уважения, но с напором подчеркивал важность культурной адаптации и преодоления эффекта долины смерти среди вновь прибывших. Однако уезжать Михаил не планировал, и, после раздумий, отказался.
Второе собеседование проводил робот. Оно оказалось даже не предложением работы, а скорее занятостью с повышенными коэффициентами. Это была деятельность, которую в прежние времена выполняли роботы, но теперь отдавали людям — просто чтобы занять их дворники, уборщики, администраторы, продавцы, доставщики. Михаила такая перспектива не заинтересовала, и робот, по-человечески вежливо, посоветовал снизить ожидания или попробовать открыть свой бизнес через центр поддержки частного предпринимательства.
Михаил вспомнил об обещании, данном Анне. Выставка казалась хорошей возможностью впервые погрузиться в мир реальной, пусть и символической, занятости — сделать шаг в сторону бизнеса, даже если это была всего лишь культурная инициатива. Вежливо поблагодарив за собеседования, он отправился домой. «Похоже, не всякая работа мне подойдёт», — размышлял он.
Предложений, не требующих специальной подготовки, больше не было. В обществе ценились человеческие услуги — людям по-прежнему нравилось есть еду, приготовленную руками повара, ходить в театры с живыми актёрами, посещать парикмахеров и стоматологов из плоти и крови. Но в повседневной инфраструктуре человечность давно утратила значение. Кому какое дело, кто собрал автомобиль, кто доставил еду, кто убрал улицы или обслужил электростанцию? Машина делала это дешевле, быстрее и надёжнее. Всё, что создавал человек, стоило слишком дорого — не только в гейтсах, но и в оправдании его присутствия и не казалось Михаилу настоящим.
Специалисты трудились по 4-6 часов всего 3-4 дня в неделю. Все остальное время люди занимали себя отдыхом, саморазвитием и развлечениями. Разработка программ требовала совсем другой подготовки, а Михаил понимал, что его стремления слишком абстрактны. «Что если дело не в выборе профессии, а в бессмысленности всего происходящего?» — задумался он.
Если любая специальность не подходит, а имеющаяся не нужна - то какая и зачем ,если все необходимое уже есть? Просто загрузить знания парикмахера, повара или долго учится на врача - останется та же пустота, может дело просто в этом? Нет проблем, нет обязательств, нет чувства долга и страсти к переменам - нет мотивации. Так все устроено?
По дороге обратно, не поддаваясь разочарованию в самом себе Михаил переключился на воспоминания короткого разговора в парке, легко и непринужденно начавшегося и столь же легко закончившегося. се это резкая череда событий не могла быть случайностью. Столько лет, не происходило ровным счетом ничего и тут вдруг жизнь завертелась бешеным водоворотом?! Может ли быть это случайностью?
Дофамин, кортизол, адреналин — тело реагировало, а баланс гейтсов пополнялся. Но важен ли он на самом деле? «Пересмотрев цели, я иду в свободное плавание», — Михаил улыбнулся. Независимость манила больше, чем стабильность, его захватывал дух приключений со свойственной ему непредсказуемостью и он отдавал себе в этом отчет.
Он активировал Окулус и написал Анне: «Привет! Хотел бы обсудить подготовку фотовыставки. У меня есть кое-какие идеи. Как тебе?»
Конечно, идей пока не было, но он не хотел терять время зря. Поделившись мыслями с Софией, он вернулся домой, и вскоре у них появились концепции. Анализируя социальные профили Анны, София предложила интересный формат мероприятия: вечер без гаджетов, выставка пленочных снимков, отключение от цифровой среды. Михаил одобрил.